?

Log in

Из колодца
летопись
Recent Entries 
19th-Jan-2017 12:27 pm(no subject)
Предыдушее

Про Вознесенского, про премию "Триумф", про Эрнста Неизвестного, про девяностые...

Васька всегда хорошо относился к Вознесенскому.

Как оно обычно бывает, – когда кого-то не любишь, всё ему в строку ставишь, а когда к кому-нибудь хорошо относишься, то прощаешь такое, за что другим, не любимым с отдельным не, готов в штаны с рычаньем вцепиться.

И Васька, который искал, где проявляли конформизм и соглашательство с советской властью многие достойные, но совершенно ему чужие люди, легко прощал Вознесенскому и Ленина, которого необходимо поскорей убрать с денег, чтоб не пачкали Ленина торгашеские руки, и многое другое.

И что Вознесенский самовлюблённый, и что он неумный, и что задрав штаны бежит за комсомолом – легко прощал – отчасти за стихи, а отчасти за то, что из приезжавших во Францию в семидесятые годы литераторов двое не боялись встречаться с одиозным эмигрантом Бетаки, – Вознесенский и Окуджава.

Встречались они обычно в кафе. Васька очень любил людей из Союза, потом из России, устрицами кормить. Что же придумать более парижское, чем сидеть зимой под газовой (нынче электрические почти всюду) обогревалкой, попивать холодное белое вино и устриц есть, вдыхая их острый запах моря.

***
В середине девяностых в выставочном зале Пьера Кардена, с которым Вознесенский был дружен, у него была выставка. Он, естественно, по этому случаю приехал, и нас на выставку позвал.

Мы пришли немножко раньше и лениво бродили среди экспонатов, которые Вознесенский называл «видеомами».
У входа висела уже виденная мной за пару лет до того хрень, – круг, а по окружности написано матьматьмать, или соответственно, тьматьматьма – кому как угодно.

Была ещё конструкция, которая производила что-то вроде пулемётной очереди, и на белой плите, перед ней стоящей, красными буквами вспыхивало «Гумилёв-Гумилёв-Гумилёв».

И ещё одно к тому времени вполне известное произведение, – стилизованная чайка с распахнутыми крыльями, и написано: «чайка – плавки Бога».

Ходили мы и с тоской думали, что же мы ему скажем. И в сотый раз обсуждали – ну, как же это бывает, что так талантлив такой неумный человек, вспоминали хоть «осень в Сигулде», хоть «Римские праздники», – да, сплошь целиком когда-то любимые книжки «Ахиллесово сердце» и «Треугольную грушу».

Кстати, и сейчас, если вдруг я возьму с полки и открою какой-нибудь из этих сборников, чего не делала лет десять, – опять захлебнусь стихами.
Read more...Collapse )
Декабрьская Бретань 1

Другая приморская тропа километрах в 25-ти от дома. На этот раз людная. Это берег розового гранита. В авусте тут, кажется, чуть не единственное место в Бретани, где много народу. И в декабре народ был.

Я, кстати, с удивлением узнала, что Бретань - вполне популярное рождественское направление, и чтоб снять дом, нужно потратить некоторое время на поиски. Дело в том, что в Бретани практически не бывает минусовых температур. И в декабре обычно 8-10 градусов, и не так уж часты дожди. Недаром пальмы тут процветают.


Мимоза как в феврале на Лазурном берегу. Только тут редко встретишь мимозовое дерево, а на Лазурном берегу мимозовые леса.

IMG_5773



IMG_5783



IMG_5784



Read more...Collapse )
16th-Jan-2017 10:31 am - про ёлок и коз
Вчера, пока Бегемот электрической пилой расчленял ёлку – этим всегда кончается – я задумчиво пробормотала – вот ёлка, - сколько от неё хорошего – ставить и украшать, в нежной печали вспоминая предыдущие ёлки, а жить с ней как хорошо – в солнечное воскресное утро глядя на солнце, точечно сверкающее в боках шаров, на лампочки – разноцветные мигающие, красные подмигивающие угольки, и синий бегущий свет, и матово-белый плотный, и по ночам отражения в окнах. И последняя от неё радость – когда ёлку выносят, в чёрных мусорных мешках, вдруг в гостиной делается так удивительно просторно – надо же, сколько у нас места, оказывается!

Юлька тут же ответила – ну да, получается, что ёлка ещё немножко коза. Вынесли ёлку – вывели козу!
Вчера вечерней зимней ночью ветер выл и свистел за окном, продирась в подрамные щели.

У кого-то где-то в Нормандии он оборвал провода, – вот, кладёшь все яйца в одну корзину, спотыкаешься, – и шмяк, – у нас если электричества нет, дык и чаю не выпьешь, сто лет, как отказались от газа, расцветающего на плите синими цветами, – только электрические красные угольки под итальянским утренним кофейничком. Но у нас ветер угомонился, да и вчера проводов не рвал.

Но зато продул в облаках дырищу, и когда мы с Сашкой в автобусе подъезжали к дому, вдруг показалась круглая лунища, и я сумела махнуть рукой лунной собачке – не грусти, собачка, не вой с луны на землю, мы тут, помним тебя!

Ёлка наша сыплется, устлала иголками пол – всё потому, что в этом году настоящая ёлка, не пихта, не сосна. А новая гирлянда, впридачу к четырём старым, не мигающая, не разноцветная – светлая гирлянда каждый вечер напоминает, что не зря я её в дом принесла – она не сразу гаснет – медлит, светится в темноте слабеющим светом – напоминая о том театре, который в детстве был волшебством – «я не увижу знаменитой Федры» – о «Щелкунчике», где ничто не предвещает скучной бюргерской концовки.

Я не умею фотографировать ёлку, она у меня не влезает в объектив, а если и удаётся засунуть, так вместе со всяким мусором, с заваленным столом, завешанными одеждой стульями...

Лампочки скачут, пляшут, расплываются, и в аппарате сломалась автоматическая наводка на резкость, так что даже игрушки по отдельности не хотят сниматься, а ведь на ёлке висят подарки, а не просто ёлочные игрушки.

В нынешние времена, когда не подаришь ни книг, ни фильмов, ни музыки – всё доступно, всё в сети, всё скачивается, – лучший подарок – ёлочная игрушка. Ёлочная игрушка – имя прилагательное – к месту приложена, не какой-то там дурацкий предмет из тех, что Васька так не любил за то, что стоят на полках и заслоняют книги.

Нет, ёлочные игрушки не таковы – они год тихо лежат в коробках, ждут своего дня, и пусть жизни им месяц в году, но зато этот месяц есть им щастье!

Больше всего игрушек от Сашки-Гастереи – конечно! – Гастерея ведь похожа на нашу с Машкой маму, они из породы Муми-мам, – и вот скачут красные лапландские олени, горят окошки в домиках, белый ослик покачивается на ветке, мышка в колпаке вид имеет довольный, будто даже кошки ей не страшны...

От Сашки-Альбира игрушки солидные, тяжёлые. Зелёный крокодил, крупные стеклянные овощи. И космонавт в полном космическом облачении – игрушки шестидесятых.

От Машки окошки-окошки-окошки – без домиков, просто отдельные окошки, и бусы, и красный шар с весёлым дедом Морозом с бородой до ушей, и синий шар – а на нём ледяная звёздная ночь.

Лондонская телефонная будка от Наташи Рубинштейн, старинная стеклянная конфета от Марьи Синявской.

Аня прислала мне из Нью-Йорка прозрачный шарик, на котором она нарисовала зелёную ветку.

Тяжёлый шар с ветряными мельницами из Амстердама от деда Мороза, которому Катька с Сенькой помогли.

От Аньки сверкающий красный с зелёным паровоз, собака-машинист в рождественском колпаке из окна высовывается! Я люблю паровозов – этих полезных дымодыхих драконов.

И наш с Васькой самый главный шарик, – дымчато-голубой, а на нём домики с заснеженными крышами, и в них окна горят.

***
На трактор нападает Дон Кихот,
Козлёнок разлетается в осколки,
Играет с медным саксофоном кот,
Ёж со слоном встречаются на ёлке,
К ракете прилипает рифма «волки»...
Включим-ка свет... Ну что произойдёт?
В окошки домиков скользнёт восход,
А может лисий хвост помашет с полки?

Тут повар врёт, что мушкетёром был,
Медведь на скрипке танго запилил,
И мяч бурчит что он не шар, а призма...

Семь лампочек мигнут – зажгутся пять...
Но ты едва ли станешь утверждать,
Что Новый год – источник абсурдизма.
12th-Jan-2017 11:28 am - Бессвязные глупсли
О роли бретонского языка в жизни человечества

Лавры товарища Сталина в языкознании не дают мне покоя.

Название моего любимого департамента в Бретани – по-французски Finistère – конец земли. Ну, там и вправду земле конец – аж до Америки за Атлантикой.

По-бретонски этот департамент называется Penn ar Bed. Ar – артикль, Bed – земля. Pen – конечно же, конец – названия мысов в Бретани очень часто начинаются со слова pen – один из прекраснейших мысов – Penhir.

Так можно ли сомневаться в том, что бретонцы, конечно же они, обогатили нас словом пенис!

О свинcтвах

Вчера я видела фотографию сфинксов под снегом, и не с детства родных свинствов, которые у Академии художеств на набережной каждую ленинградскую зиму, а то и осень, и весну – выстаивают хоть под вьюгой, хоть под ленивым толстым снегопадом, и на спинах, на шапках на лапах у них нарастают небольшие сугробы.

Нет, это были не украденные европейцами сфинксы на родине – в Египте. И в подписи под фотографией утверждалось, что снега там не было 122 года.

И тут я задумалась – за свою сфинксовую долгую жизнь, почти бесконечную в сравнении с нашей, сколько ж раз видели они снег? Машка, правда, предположила, что они уж позабыли, что к ним давно пришёл немецкий доктор – трудно ж вечно жить и всё помнить.

Но я верю в сфинксов – захотели б, рассказали б нам и про снег, и много-ещё-про-что, но что им с нами, с букашками разговаривать?
По наводке Ишмаэля и Луки я с опозданием на тридцать лет прочитала ещё одну книжку Ирвинга.
Недостатки у неё, в общем, те же, что в «A prayer for Owen Meany». Она слишком многословная. Впечатление, что Ирвингу было никак не поставить точку.

Тем не менее, читала я её почти всё время с интересом.

Может быть, было бы лучше, если б книга делилась отчётливо на две части – том первый и том второй. Ведь это же толстенный роман, с половину «Саги». А деление той же «Саги» на тома не произвольно – и даёт законченность отдельным частям, которые могут восприниматься, как цельные книги.

Скажем, самый, на мой взгляд, прекрасный кусок – про то, как юный Гарп живёт с матерью в Вене – начало писательства, отношения с проститутками, пятидесятые годы, тень прошедшей войны – эта часть такая живая и подлинная, что пока её читаешь, Ирвинг кажется больше, чем он есть...

И сюда же матрёшкой входит первая книжка Гарпа. Эта повесть в романе вполне завершает готовую книгу, в которой рождение и детство Гарпа оказываются заставкой.

Но на самом деле, всё это вместе меньше трети романа.

Американская часть – собственно, жизнь взрослого Гарпа, – мне сначала показалась затянутой. Потом в неё я тоже вчиталась. Но всё-таки предпочла бы, чтоб первая часть была отдельным томом.

Вообще же в целом «The world according to Garp» обладает крайне важным свойством настоящего романа – читая, вписываешься в жизнь людей, о которых Ирвинг рассказывает, и книга становится и о тебе тоже, и о твоём...

С любимыми романами ведь всегда возникает симбиоз – их проживаешь.

Я читала очень подробную прозу, медленную, срасталась, узнавала в фобиях Гарпа свои собственные, в его постоянном страхе за близких свой собственный страх, – и вдруг, когда ничего плохого не ждёшь, ужас происходит.

Сначала один. Потом другой, третий – с небольшими перерывами.

И задумываешься – а не многовато ли ада на одну жизнь?

А продолжая дальше – осознаёшь, что в мире Гарпа отчётливый перебор насилия.

Следующий вопрос, который у меня возник, – а нету ли в американском психологическом мире много больше, чем в других мирах, подспудного насилия, угрозы, страха насилия?

Автокатастрофы, изнасилования, убийства...

Как американский страх леса – лес, это – чужое и опасное, глядящее в окна.

Так и повседневность – чужое и страшное дышит рядом – мир Гарпа естественно включает страх перед всем, что за собственными пределами. Безглазое чудовище колышется.

***
У Ирвинга, к счастью, нету этой черты современного типического взгляда, в котором мужик – потенциальный насильник, а женщина – потенциальная жертва, взгляда, из-за которого мне так неприятен нынешний феминизм. У Ирвинга – насильники обоих полов. Убивает Гарпа оголтелая феминистка, после того, как другой оголтелой феминистке, с этой вовсе незнакомой, чудом не удаётся его убить...

От того, что насилие совсем рядом, непрерывно присутствует, оно банализуется – убийца Гарпа после психиатрического лечения выходит из клиники, сходится с кем-то, детей рожает, – ну, убила, ну, вроде как, – бывает.

Кстати, ещё любопытно – типическое по нынешним временам обличение общества, – что дескать, оно (общество) всегда жертву-женщину обвиняет в том, что та сама виновата, рокируется в истории с Гарпом – окружающие Гарпа люди предостерегают его, что не надо залупаться.

И Гарп, жертва-мужик, оказывается сам-виноватый... Его убивает женщина из секты, против которой Гарп выступил...

Мне давно уже кажется, что на глубинном подсознательном уровне у человека, воспитанного в постпуританской культуре, психологически секс связывается с насилием, – от этого происходит очень много бед – с двух сторон – с одной оказывается, что насилия (не обязательно сексуального, просто насилия) в постпуританском обществе больше, а с другой – от страха перед насилием, от поисков насильника в себе, постпуритане ищут его там, где его вовсе нет...

***
И ещё, конечно, «The world according to Garp» – книга о писательстве. И матрёшечная структура очень хорошо тут проработана. Джон Ирвинг пишет книгу о мире по Гарпу, Гарп в свою очередь пишет книгу о мире по Бенсенхейверу, который, правда не писатель, а бывший полицейский.

Мать Гарпа написала книгу о собственной жизни, и эта книга оказалась столпом феминизма, при том, что мать Гарпа – не феминистка, и книгу она написала о неверности стереотипов, и о свободе жить так как хочется. Но стереотипы, о которых она, это отнюдь не стереотипическая недооценка обществом женских способностей, а стереотипическая оценка обществом желаний и целей людей.

И не стала ли бы следующая книга Гарпа, если б его не убили, книгой об Ирвинге?
9th-Jan-2017 02:54 pm(no subject)
Мне приснился Гольфстрим.

Нет, приснился – неверно, мне он привиделся, когда я плюхнулась в кровать вчера во втором ночном часу, как всегда получается в воскресенье, когда о наступлении понедельника с будильником в лапах помнишь умом, но очень жалко ложиться спать, прихлопывая воскресенье.

Он тёк мощной рекой по океану. И цвет его отличался от морского.

Таня Бен как-то сказала, что из самого пронзительного, что в жизни она видела, – была встреча океанов – Атлантики и Индийского на мысу Доброй Надежды – океаны были разного цвета – один зелёный, другой синий.

Я не запомнила цвета Гольфстрима – мне кажется, он был светлей моря вокруг, – эдакая река с водяными берегами.
Наш живительный Гольфстрим, который остановится, если мировое потепление не прекратится. И наступят у нас беспросветные холода.

А всё потому что вечером я смотрела на фотки пляжей в Пулье под снегом, заледенелых римских фонтанов, и думала, что холода на востоке, в Италии, а нас защищает добрый дядюшка Гольфстрим.

Хочется ему пожелать – вечности, о которой я думала вчера, поднимаясь с Таней в лесу со дна оврага по боковой дорожке, по которой я редко хожу.

Я вспомнила, как именно по ней шли мы солнечным вечером с Васькой и с Эдиком Штейном двадцать с лишним лет назад. И подумала про липкую глину под ногами, про подмороженные скрипящие листья, про круглый бок земли, прогретый летом, холодный в январе. Что там сохранилось? Можно ли дотронуться до глины, которая двадцать лет назад там лежала, а двести? Корни на дорожке. Сколько лет деревьям?

А в вечных льдах чего не найдёшь, вмурованным в ледяные глыбы. Или янтарь – с каким-нибудь древним комариком, влипшим в смолу...
This page was loaded Jan 19th 2017, 7:05 pm GMT.