?

Log in

No account? Create an account
Из колодца
летопись
Recent Entries 
18th-Apr-2019 04:07 pm(no subject)
Я не знаю, надо ли об этом говорить, но, пожалуй, скажу всё-таки...

Я вчера проглядела свою ленту в жж – мне не удаётся читать её каждый день, хоть я и говорю себе сто раз, что разумней полчаса в день, чем много времени раз в неделю.

В общем, я проглядела её с воскресного вечера и по вчерашний. Естественно, там было про Нотр Дам.
И вот мне показалось, что, может быть, я всё-таки скажу тем людям, которые недоумевают, или отчасти недоумевают, почему для такого числа людей, это абсолютно личное, интимное горе.

Я прочитала несколько записей и комментариев к записям, в которых говорилось, что, конечно, это памятник культуры и символ города, что, к счастью, не погибли люди, – и подразумевалось или было вслух высказано недоумение – почему столько людей ощутили ужас близости трагедии, – если б она не выстояла.


***
Вот живём мы, хоть всё-таки знаем, что помрём. Иногда удивительно – и как это мы живём с таким знанием. Вот Костя Левин, здоровый человек, счастливый семьянин, боялся ходить с ружьём, чтоб не застрелиться.

Но всё ж живём. Кто-то, вроде бы, начал завещание со слов «если я умру», но в целом, мы соглашаемся – помрём, куда денемся, все, жившие до нас, померли, – и мы туда же.

Живём, теряем близких, живём с тем, что пережить совершенно невозможно – а живём – с памятью – нашим бессмертием. Наша собственная память – и общая, та, которую делим с другими.

Совершенно необходимо соотносить себя с вечностью. И у каждого с ней личные интимные отношения. А без вечности – совсем никуда и никак.
В этой вечности пейзаж и культура – незыблемые основы мира. У каждого свои, и наши общие – тоже.

Нотр Дам оказалась огромной силы притяжения общей точкой, в которой мы с вечностью разговариваем.

Вот стоит она на острове – в Лютеции, посреди нынешнего Парижа, вот в Рождество перед ней ёлка, а в апреле сакуры и сирень расцветают.

И для меня лично – вот поднимаюсь я по лестнице со станции «Сен-Мишель-Нотр-Дам» – и первый взгляд вверх – на неё. Иду по набережной к Жавелю – оглядываюсь. И на мосту постоять-поглядеть... И зайти – когда вне сезона, ноябрьским предвечером... А когда-то, когда туристское мельтешенье не захлестнуло ещё мир – вечером перед Рождеством, в полутьме, в свете витражей постоять-послушать орган.

До этих камней дотрагивались, в эту дверь входили – пространство объединяет нас – 100 лет назад, 800, или попросту 20 – мы с Васькой заходили. А у Шарлеманя, – очень хорошо встречаться – «значит, в пять у зелёного дяди?» – очень удобно. Шарлемань давным-давно позеленел, и лошадь тоже зелёная.

Нотр-Дам – меня утешает, когда разбегаются, как мыши, смыслы, – выйдешь из метро, или пешком подойдёшь, взглянешь вверх, попытаешься снизу вглядеться в химер, кивнёшь той, что на углу в вышине, и мир выстраивается из кирпичиков, и слышишь шаги...

Пробковые дубы на холмах над Средиземным морем, голубое марево над песком бесконечного бретонского пляжа, вереск, сосны, небо над рекой, Нотр Дам, Ван-Гоговский сеятель шагает, огромные глаза паровоза у Моне, мостик над прудом...

Я пару лет назад прочитала письмо Шопена, где он мучается угрызениями совести, что из-за болезни не принял участия в польском восстании, и подумала – ну, вот а если б принял, а если б погиб? Ну, как представить мир без первого концерта, без этюдов...

И такое множество написанных слов – рукописи не горят – с ними проще...

Одно лето на шестёрке, дороге, ведущей из Парижа на юг, по которой на каникулы едут к Средиземному морю, едут в горы, висели плакаты: «Не торопись, море не испарится!». И это было так жизнеутверждающе!

Совершенно необходимо быть уверенным, что море не испарится! Иначе как?

***
Сегодня возле парижской мэрии будут чествовать пожарников, играть Баха и читать Виктора Гюго.

***
Играют синие огни на лапах ёлок,
Большая площадь кое-как освещена,
Да в жёлтом блеске фонарей, на ветках голых
Случайных листьев уцелела желтизна –

Ещё колышутся над ёлочным, над синим,
Пока их слабый ветер с веток не сорвёт...
Луна приткнулась между башнями и шпилем...
Ну что, Нотр-Дам, покажешь мне под Новый год?

Невыразительны апостольские лица:
Затенены – не разглядеть, и лишь одно –
Лицо неверного Фомы едва искрится:
Живой луной оно слегка освещено.

Ну да. Одиннадцать нисходят к нам по шпилю,
А он, Фома, он – архитектора портрет ,
Лицом к луне штурмует шпиль, чтоб не забыли,
Кто восстанавливал собор десятки лет!

Вьоле Лё Дюк идёт по шпилю вверх, а ниже
Река, кафешки и толпа цветных огней...

На левой башне, над предпраздничным Парижем
Среди химер есть лица двух моих друзей...

Я им дарил тех двух химер когда-то в шутку –
Настольный гипсовый уменьшенный портрет!

...Декабрьский ветер в башнях вечную погудку
Всё повторяет, всё твердит: «их нет, их нет...»

А посреди химер, гаргуй и прочих статуй
(Кто, кстати, выдумал вот так пугать детей?)
Мудрец масонский, говорят, алхимик спрятан ,
Химичит что-то химеричный книгочей...

А впрочем, ладно уж, пускай себе химичит,
Не знаю кем, да и зачем тут влеплен он,
Что и кому, и для чего он всё талдычит,–
Но и ему не разгадать секрет времён...

22 декабря 2011
16th-Apr-2019 11:26 pm(no subject)
После работы я поехала к ней. На Ситэ, естественно, не пускают. Толпа на левом берегу, на набережной.

На месте, стоит наша Дама, закопченная, побитая, – и прекрасная!

Утром по радио читали  отрывки про неё из разных книг, и в том числе про пожар из Гюго. И тогда тоже горела крыша.

А ещё сказали, что огонь – конечно, страшно, но вода камням – куда страшней, и что самое первое, что надо сделать, – это укрепить внутри огромный защитный зонтик.
Сейчас будут думать, какой шпиль прилаживать – в точности Виоле-лё-Дюковский, или прежний. Ведь Виоле-лё-Дюк в 19-ом веке – это первая огромная реставрация, конечно, с добавками своими.

Рассказали, что, после романа Гюго и стали нашу Даму приводить в порядок...

Васька всегда радовался – при Луи Филиппе, короле с зонтиком, культурой ведали Мериме, Гюго, Виоле-лё-Дюк...

А ещё обсуждают, как реставрировать – применять ли современные материалы. Оказывается, эти деревянные дубовые стропила, – потенциальная опасность пожара с ними связана. Вроде как, внутри, в глубине дубовых брёвен  может начаться пиролиз от чего-то совершенно случайного (чаще всего пожары возникают во время реставрации), не из искры даже, а просто от какого-то соприкосновения с металлом, и в глубине стропил без всяких внешних признаков пожар может готовиться неделями, а потом, – вспыхивает враз, потому что дерево раскалилось.

Готические соборы очень много горели, горели и выстаивали. Шартрский собор горел в 19-ом веке. Нантский в 20-ом. В Шартрском теперь железные стропила. В Реймском, разбомбленном в первую мировую, стропила бетонные.

Компаньоны, гильдия строителей стропил, существующая со Средних веков, предлагают строить медленно, из прежних материалов, открыто, чтоб люди приходили и глядели. Но это вряд ли всё ж.

Орган не пострадал от огня, но промок. Его будут перебирать, сушить...

И главный парижский пожарный генерал говорил – ситуация была – ça passe ou ça casse – если б ещё полчаса не удалось бы убрать основной огонь – то всё... Мог упасть тяжеленный колокол...

Когда я подходила к ней, по радио сказали, что собрали уже 700 миллионов частных пожертвований, а сейчас уже 800...
И моей любимой химере я снизу помахала – сидит себе, на Париж глядит.

IMG_20190416_183146



IMG_20190416_183149



IMG_20190416_182958

Read more...Collapse )
16th-Apr-2019 10:39 am - Вот так
extérieur

intériur

rosace de sud notre dame

Она устояла!

***
У Нотр Дам над рекой, на растресканном парапете,
Запертые грязно-зелёные ящики букинистов.
И не смахнёт незаметный, слабеющий утренний ветер
С крышки облезлой, с краски пожухлой, бугристой –
Несколько жёлтых разлапых платановых листьев...

Это – последние,
Каждый велик непомерно.
Даже чуть страшно:
В сравнении с ними почти незаметны
Там, над собором, далёкие мелкие башни,
И неразличимы на башнях химеры,
Будто они затерялись меж листьев опавших
Где-то под дачными заколоченными воротàми,
Запертыми, как книжные ящики перед мостами...

На зиму серыми досками заколочены дачи...
В них – тоже книги на полках оставлены...

Только вот к ящикам утром придут букинисты,
Старые книги расставят по полочкам ящиков старых.
Тут же появятся стулья, или скамеечки низкие,
На серых растрескавшихся тротуарах...
Но не исчезнут ни бледные тени химер,
Ни разноцветные листья...

К лету пробьются на светлых деревьях новые листья...

Снимут ли доски с заколоченной дачи?
Кто знает:
Не букинист, не ветер, не ключник
Её отпирает...

9 декабря 2012
15th-Apr-2019 11:20 pm(no subject)
Только что сказали, что спасли башни и structure (не знаю, как по-русски это называется)!!!!!!!! Скульптуры со шпиля были сняты на реставрацию!
14th-Apr-2019 12:20 am(no subject)
«Вселенная спит, положив на лапу, с клещами звёзд огромное ухо»

– Да – говорил Васька –– вселенная – огромный блохастый пёс.
***
Когда-то он перевёл несколько стихотворений Фроста, до того, как мы всерьёз за Фроста взялись.

Из тех давних переводов "Созвездие большого пса".

Великий Сверхпёс
Небесный зверюга
Из-за горизонта
Вскочил упруго,
Без отдыха он,
На задних лапах
Всю ночь пропляшет
Свой путь на Запад.
Пусть я - недопёс,
Но сегодня мы
Будем лаять вместе
Сквозь толщу тьмы.


***
Очень уже давно мы попали в Бретани в одно из главных для меня на свете мест – на край света по имени Пенхор – в деревню на краю бесконечного пляжа, где в песке, над которым дрожит голубое, пронизанное светом золотистое марево, отражаются облака. Несколько домов, деревьев почти нет, их сдувает, цветы на просоленной земле – с чайное блюдце. Застеклённое кафе – с террасы в прилив глядишь на волны, а в отлив на песчаную гладь. И называется это кафе – Край земли – Пен-ар-бед – по-бретонски.

У самого пляжа на дюне церквушка, её шпиль виден очень издалека, когда по пляжу идёшь к Пенхору. А выходишь из неё – трава, да песок, да море – руку протяни.

***
В пустоте шуршащей вся – от шпиля до дверей,
Распахнутых к морю близкому...
На истёртых плитах отраженья витражей
Дрожат опадающими листьями.

В зеркале отлива деревенский этот храм –
Опрокинутая в море вера,–
Каменные призраки расселись по углам:
На каждом из углов – химера.

Может люди вовсе никогда и не придут?
В зеркале песчаном химера лает,
И дожди, и ветры ей бока грызут,
Распахнутая пасть не умолкает:

Бесчувственно небо –
Ни надежд ни вер,
И не отделить от были небыль...
Химера выветренная – морду вверх -
Облаивает бессовестное небо...

Бретань, Penhors, 2008

У Васьки химерам нужны люди. Как люди нужны собакам. Люди отвечают за каменных химер. А от неба ждать совершенно нечего. И да, человечья обязанность – отвечать за собак, за химер, – за мир хоть живой, хоть каменный. И мир, хоть живой, хоть каменный, – этого от нас ждёт. Впрочем, каменный – он ведь тоже живой – и Шартрский собор, и эта деревенская запоздалая готическая церквушка, и Нотр Дам, и...

100_6374



100_3340

Read more...Collapse )
9th-Apr-2019 12:06 am - Гастерее
Вроде, тут не метафора, а настоящий мёд

миот
И как, интересно, пчёлы его создают? Где там нектар?
Цветы из елового леса?
7th-Apr-2019 06:36 pm - И о Данелии
Чёрт знает, давно, или недавно – в начале века, в 2004-ом году, мы жили две июньских недели в Оверни.

Туда очень хотелось поехать моему папе. Он учил французский по четырёхтомному самоучителю тридцатых годов и дошёл уже до последнего четвёртого тома, где ученикам предлагались самые разнообразные тексты.

Папа из этого учебника узнал, что если у вас в пути поломалась машина, то обратиться надо к деревенскому кузнецу, – он что хочешь починит! У нас, кстати, в той поездке машина как раз поломалась, – выхлопная труба стала грохотать, и стало ясно, что к кому-нибудь обратиться надо. Кузнеца, впрочем, в деревне не было, и пришлось ехать на колонку, где мастер на все руки осмотрел нашу трубу и обнаружил, что она плохо приторочена, – быстренько её подвинтил, взял три копейки за потраченное время, и отпустил с миром и тихой трубой.

А ещё в этом учебнике есть рассказик в письмах про Овернь, про суровый Центральный массив.

Переписываются жених и невеста – тили-тили тесто. Молодой человек родом из Оверни. И пишет он девушке – «будем мы вдвоём жить в деревенском доме, и наступит зима, и нас занесёт снегом по самые окна, и чтоб выйти из дому, нам надо будет лопатой прорывать проход...». А девушка отвечает – «знаешь, не пойду я за тебя замуж».

Вот после чтения этой переписки папе и захотелось в Центральный массив.

Я сняла маленький домик на краю деревни у ручья, в который с мостика без потерь упала семимесячная Катя. Из нашего с Васькой окна в спальне на втором этаже – вид на зелёные склоны. А папино окошко выходило в противоположную сторону, к деревне – так что в его утренние обязанности входило быть на стрёме, чтоб вовремя услышать колокольчик автолавки, чтоб мы успели сбегать за хлебом.

Внизу в гостиной обосновался Бегемот с нашей московской подругой Ниной.

По вечерам надо было помнить, что домой нужно вернуться либо до шести, либо уже после семи, – до коров, или после. Коровы шли по улице медленно с торжественным мыком, позванивая тяжёлыми коровьими колоколами.

У въезда в деревню стоянка небольших тракторов, тракторят, которых сначала боялась маленькая Катя, – она вообще-то всю жизнь побаивалась механических предметов. Зато когда бояться тракторов перестала, к моему испугу, стремилась погоняться за ними в полях.

А хозяйка наша, всю жизнь прожившая в этой деревне, оказалась из испанских детей, о чём мы узнали от неё, только уже уезжая, так что ни о чём её не расспросили.

Это было время, когда фильмы смотрели на дисках. И Нина привезла нам диск с Кин-дза-дзой. Она почему-то и сама Кин-дза-дзу не видела.

И вот после прогулки в один из первых вечеров мы решили посмотреть кино. Включили, минут пятнадцать посмотрели, до приземления странного аппарата, напоминающего летающий дачный сортир, – и недоумевая, выключили – показалось абракадаброй.

А наутро я спускалась из спальни – и сверху у подножья лестницы увидела Бегемота, – и совершенно автоматически воинственно воскликнула «Ку!».

И мы поняли, что мы дураки. И вечером опять уселись перед компом. На этот раз мы досмотрели до конца – и с превеликим удовольствием. Моя любимая сцена, кстати, как раз  в самом конце, когда герои выходят на московскую улицу и, завидев снегоуборочную машину, приседают и приветствуют её – Ку. Ну, и как забыть Леонова, зелёные и красные штаны...

Лет десять назад я прочитала мемуры Данелии. Очень было приятно читать, но как часто бывает, запомнила я не слишком много.

Почему-то врезалось, как в начале шестидесятых молодой ещё не правительственный Брежнев пообещал Данелии и какому-то его кинематографическому приятелю провести их на футбол. И вот беда – Данелию вызвал на ковёр Хрущёв как раз во время футбола. И Данелия злился ужасно – дескать Брежнев-то и приятель его, гаврики, футбол смотрят, а ему к Хрущёву тащиться.

Очень про Брежнева человеческое... Маме Брежнева в его последние годы было жалко – несчастного старика, как куклу, возят куда-то, подсовывают бумажки, которые он зачем-то читать должен. И ещё Жискару д’Эстену его жалко было, – я читала его оспоминания в Коротичском «Огоньке». Практически теми же словами, что моя мама, Жискар Брежнева вспоминал – бедного старика мучают, с постели подымают, одевают, везут куда-то – изверги...

Надо будет пересмотреть «Афоню», посмотреть «Джентльменов удачи», я их не видела...

Столько смертей, нет, в смертном возрасте эти смерти, – но столько смертей... Кажется, когда-то люди умирали реже...
This page was loaded Apr 18th 2019, 10:56 pm GMT.