?

Log in

No account? Create an account
Из колодца
летопись
Recent Entries 
25th-Jun-2018 12:59 am(no subject)
Мы поехали вечером на один из краёв света – как известно, краёв света в мире немало, и некоторые находятся во Франции в департаменте Финистер.

Городок Сен-Геноле – знакомый белый домик удивлённо глядит на океан – чему изумляется – ведь сколько лет стоит – на краю песка. Другие дома рядом с ним поспокойней, хоть и подобрались к ним гранитные валуны, – носороги, бегемоты тяжкие неподвижные. Садов возле домов нет, какое там – просоленный ветер продувает насквозь, деревьям тут не выжить, только травы, гигантские цветы, – простые ромашки – а такие огромные. И чайки немаленькие.

Мы шли краем моря и с Машкой выбирали себе дом, и выбрали – огромными цельными стеклянными стенами обращённый к морю – и хозяин возился на лужайке.

А потом начался пляж, отделённый от бескрайнего маленьким вдающимся в море поросшим осокой холмиком.
Мы с Машкой выкупались в бухте, Бегемот с Таней нас подождали на берегу. Потом пошли по песку вдоль моря.

У кромки воды сидели чайки, и рядом что-то такое чёрное торчало, не разглядеть издали. Машка предположила, что это деревяшка.

Мне всё-таки захотелось проверить. Через несколько шагов стало ясно – это существо, вряд ли живое, но существо. «Только б не дельфин» – сказала Машка.

Это была акула, ещё живая, но было ей очень плохо. Небольшая, с метр, наверно. Она лежала на песке, и отливные волны не докатывались до неё. Иногда она вздрагивала всем телом. Повреждений на ней видно не было.

Мы схватили Таню, подозвали Бегемота, ещё двое мальчишек подошли. Мы все сгрудились вокруг акулы и пытались понять, можно ли что-то сделать, может ли она вообще выжить. Машка поливала её водой из бутылки, и она вздрагивала, когда вода попадала на жабры.

Схватить в руки метровую акулу и унести в море было страшновато, хоть и ясно было, что она еле жива.
Палки, чтоб её как-нибудь в море затолкать, не было в видимости.

Тут Бегемоту пришло в голову – есть орудие – Танина верёвка-поводок, у которой на конце петля.

Мы надели петлю акуле на хвост, и я потащила её за верёвку в воду.

Увы, это ей явно не помогло – в воде она перевернулась на спину. Но продолжала трепыхаться. Больше мы явно не могли ничего сделать.

Машка сказала, что всё-таки так ей лучше. Ну да – лучше умереть в воде? – спросила я.

Мы ушли, пошли дальше по пляжу, к полуостровку, заросшему осокой.

Потом повернули назад. На обратном пути опять увидели акулу – волны слегка её перекатывали. Она уже не трепыхалась.

Рыбы не очень близкие родственники, всё ж не млекопитающие, не птицы, – чёрт его знает, о чём акула думает, чему радуется, плавая по морю...

Но – так её жалко – звери – они такие беспомощные...

Непостижимо – живая сильная красивая, плотная её акулья кожа, – и один шаг – в неживое из живого... как же так можно...
23rd-Jun-2018 02:01 pm(no subject)
С Наумом Моисеевичем я была знакома в Бостоне – пару жизней назад, в начале восьмидлесятых.

Тогда казалось, что он жил за границей очень уже давно – впрочем, про любого человека, прожившего вне России хоть на каплю дольше нас, казалось, что он – заморский старожил.

Поверить, что когда-нибудь мой дом будет не в Ленинграде, тогда всяко было невозможно, и жизнь за границей, хоть мы и знали, что уехали навсегда, воспринималась постоянным временным пристанищем, и долго там живущие – проводниками по царству теней.

У Коржавина уже было к тому времени американское гражданство – и он с восторгом рассказывал нам, как хорошо пересекать европейские границы с синей американской паспортиной без виз, – а не с нашими refugee travel documents – в которые в дошенгенские времена надо было каждое путешественное лето получать множество платных штампиков.

Потом, впервые полетев в Европу с американским паспортом, я, конечно, вспомнила Коржавина – идёшь, помахивая паспортом, – и пограничник тебя не ищет в огромной конторской книге, где то ли все счастливые обладатели виз, то ли наоборот нежелательные элементы.

Наум Мойсеич – господи, ему ж и шестидесяти не было тогда, – а был почтенным – не Мафусаил, конечно, но ни капли не молодой, – недаром на конференции «Литература в изгнании» мальчишка Аксёнов подскочил к сцене, чтоб помочь на неё взобраться спотыкавшемуся старику Коржавину в сильнейших очках.

У Коржавина было удивительно симпатичное лицо – очень пластичное, – похож он был на таллинскую игрушку – привозили в Ленинград из Таллина сделанные из мягкой резины головы морячков в фуражках, сзади углубления, и вставив в них пальцы, можно было заставить моряцкие морды по-всякому кривляться, носами шевелить. Вот такое было у Коржавина лицо – с большим смешным носом, и глаза за выпуклыми линзами.

Он не то чтоб тосковал по Москве – он просто был москвич, – но так получилось – живущий в Америке. С плохим английским, с отсутствием особого интереса к местной жизни.

Как-то раз он сказал, что если будет война у России с Китаем, он пойдёт воевать. И что в Америке он может жить потому, что Америка, на самом деле, России не враг, враг только советской власти.

Наум Мойсеич очень часто говорил совершенно дикие вещи, особенно о литературе – но слушать его всегда было интересно – и в этих диких взглядах его была определённая логика – стоило её понять, как система его высказываний оказывалась вполне стройной. Во главе угла у Коржавина всегда была мораль – то есть, о литературе, о кино, о жизни он судил прежде всего в координатах «хорошо-плохо».

Поэтому терпеть не мог Набокова – как мог герой оставить Машеньку без помощи. Терпеть не мог Тарковского – за «Иваново детство» – разве можно войну показывать так красиво...

А ещё не терпел, когда дурно говорили о друзьях. Солоухин в начале восьмидесятых где-то чего-то сказал, что было интеллигенцией воспринято, как недопустимое, – то ли слегка антисемитское, то ли ещё что – не помню, да и неважно это – Коржавин защищал Солоухина, как лев, – Солоухин – друг – а о друзьях ни слова дурного! Кстати, Солоухин был выездной – и с Коржавиным он за границей, презирая советский надзор, всегда встречался.

...

Я люблю у Коржавина одно стихотворение...

***
Не назад же!
- Пусть тут глупость непреклонна,
Пусть как рвотное
мне полые слова,
Трюм планеты,
зло открывший все кингстоны,–
Вот какой мне нынче
видится Москва.

Там вода уже -
над всем, что было высью,
Там судьба уже -
ревёт, борта сверля...
...Что же злюсь я
на игрушечные мысли
Здесь -
на палубе того же корабля?




И ещё одно помню с детства из «Тарусских страниц»

***
Мне без тебя так трудно жить,
А ты - ты дразнишь и тревожишь.
Ты мне не можешь заменить
Весь мир...
А кажется, что можешь.
Есть в мире у меня свое:
Дела, успехи и напасти.
Мне лишь тебя недостает
Для полного людского счастья.
Мне без тебя так трудно жить:
Все - неуютно, все - тревожит...
Ты мир не можешь заменить.
Но ведь и он тебя - не может.

И когда-то у папы в перепечатках на машинке почти слепой экземпляр – «Танька, Танечка, Таня, Татьяна, Татьяна Петровна...»

Ну что – родительское поколение почти ушло, и мы теперь – старые хрычи и старые хрычёвки...
***
Шли мы с Машкой и с Таней по деревенской дорожке, окутанные полутуманом-полудождём, невредным, уютным – справа поле, там белыми валунами коровы, слева поле – там, вроде никого, – но нет, где-то посреди пасётся кто-то небольшой – одинокая, наверно, коза в большом-пребольшом поле. И тут коза вдруг повернулась и побежала – а позади у козы оказался рыжий лисий волшебный хвост – следы заметать.

***
Шли мы с Машкой и с Таней по деревенской дорожке – серая утренняя кисея расползалась на глазах, и синие той самой синью, что сосёт глаза, окна то там, то сям открывались.

Шли по жёлтым указателям местного randonnée, перешли шоссе, и тут наш путь свернул в лес, на заросшую травой по пояс просеку – и у входа в траве, почти ею скрытый от глаз, стоял аккуратный вполне новенький с виду дорожный знак – запрет для машин и мотоциклов!

Через некоторое время мы встретили велосипедиста – трава доходила до рамы, но колёса вертелись – не то чтоб бодро, впрочем, вертелись, тихо он ехал!

Шли мы по лесу, и вдруг раздались немыслимо заунывные звуки волынки. И тут наша тропинка выскочила на узенькую асфальтовую дорогу. У края стояла машина, и человек в бретонском одеянии меланхолично ходил по обочине пустынной дороги и выводил унылую мелодию. Машка предположила, что жена его выгнала с волынкой из дому – и вправду, как жить под такие звуки? Мы даже ускорились.

***
Вечером мы шли на верхотуре по тропе вдоль моря. Иногда тропа ныряла в папоротники, накрывавшие нас с головой, потом выныривала под широкие сосны, и на совсем открытый продутый склон заросший не совсем вереском – розовыми кустами эрики. И оттуда мы видели, как не чайки – птицы с чудным названием олуши – камнями кидались с высоты в воду, поднимая фонтанчики, будто они киты-карлики.

А когда мы вернулись, на позднем закате, по нашей лужайке перед домом скакал зелёный дятел в красной шапке.
Очень странное ощущение у меня от этой первой мной читанной книжки Колет.

Тут родные мне места – приморский Прованс, горки Маврского массива, полуостров Сен-Тропе – он и сейчас дикий,  лесной, с чередой врезанных в скалы бухт. Только сам Сен-Тропе по нынешним временам – дешёвка, туристская затолпленная приманка, да и то в сезон – вне сезона там тихо на каменных рыжих улицах, пусто на пляже, а издали с дороги – охряные дома, собранные в полукруг города – и полоска песка между домами и морем.

И что может быть мне родней напоминанья о цикадах, виноградниках – но нет, не нравится мне, как Колет про это рассказывает – с изощрённой красивостью слога, совершенно не оставляющей этого ощущения солнца на плечах, соли на коже.
Правда, я получила от неё хороший щелчок по носу – у Колет богатейший словарь с уймой незнакомых слов. Но не те это слова, которыми мне хочется говорить о Провансе – абстрактно-красивые у неё слова.

И пожалуй самое живое в этой книжке – вкрапление в текст писем её матери. По касательной это отчасти книга о матери, написанная через год после её смерти.

Колет в это время пятьдесят с хвостиком. У её матери было в жизни два мужа, которых она потеряла – они умерли. У Колет тоже к тому времени два мужа в прошлом, – два развода.

Героиня (сама Колет) первую половину жизни жила во влюблённости в любовь.  И тут вдруг налетает вторая половина – и вроде надо жить чем-то другим, не мужиками, и героиня принимает такое разумное решения – писать книжки, садоводничать и не умирать повседневно от любви, и она даже добровольно отказывается от романа с человеком на двадцать лет её младше, – и вроде как, в этом отказе – мудрость и гордость, а на самом деле, конечно, – страх. И за страхом, – печаль, разочарование и речь о пролитом молоке...

Мешает мне у Колет только одно: витиеватый стиль. Очень я удивилась. Я как раз ожидала, что меня не тронет совсем то, о чём она пишет, и зацепит её способ письма, а оказалось – что мне как раз представляется важным то, о чём она. И очень реальным, живым. А вот то как – вилкой по тарелке.
Как водится, две недели тут будем – вшестером с Машкой, Бегемотом, Альбиром, Таней и Гришей.

В этом году мы приехали на неделю раньше, чем обычно. И вот доцветают рододендроны, цветёт белыми цветами неизвестное дерево…

Едешь-едешь шестьсот километров, или около того, – и сначала замшелая церковь Сент Мари выходит к дороге, потом сразу море слева внизу огромное, и « вот моя деревня, вот мой дом родной ».

Таня носится по саду кругами, Гриша целенаправленно мчится под куст ловить невидимых мышей.

Мари Этьен с Роже, наши хозяева, притащили нам уйму яиц, неделю их собирали ­­– курицы поживают отлично, несутся как заведённые, но только повадилась одна сорока яйца воровать. Дверь в курятник закрыли, дык она дырку отыскала. Детей сорочат кормить-то надо – чужими яйцами.

И стемнело в одиннадцать, потому что пасмурно, а то б и тянулся свет. Потухла под серой тучей красная полоска. И птицы замолчали. Только какое то неуловимое дрожанье в воздухе осталось, да щекотный запах роз.
13th-Jun-2018 12:08 am(no subject)
Говорят, что наши дожди, наши ежедневные грозы – они от того, что над северной Европой тишь да гдадь небывалая – а у нас молнии толкаются, громыхает.

Мы вчера ехали по дороге, которая постепенно наводнялась – небо прохудилось и изливалось непрерывным мощным потоком, и казалось, неограниченные у господа бога запасы воды и никакой у него заботы об экологии! И вдруг мы увидели, что перед нами машины переваливаются влево через низкий бортик на автобусную полосу. И мы за ними. Ну да, –дорога перед нами превратилась в озеро, а автобусная полоса на лёгком возвышении, и низенький бортик к тому же не давал озеру разлиться, отделял его от суши... Из- под колёс вздымались фонтаны.

Мы ехали мимо мирного домашнего по рождению парка Со – и вдруг я увидела – какой там парк Со – настоящие джунгли шелестели у дороги мощно зелёными вырвавшимися на волю кронами. Да-да, Сена на низком старте – захочет – и выскочит из берегов. Уаза уже выскочила. Пруд наш налился по самые бортики, и деревья вышли из повиновения – да, бунт на корабле – внечеловечий мир показывает, кто тут хозяин!

***
Реки приносят в город что-то не городское,
Потому что вода – хоть бы даже случайный ручей –
Напоминает журчащей тоскою,
Что он тут не совсем свой...
А может, даже бездомный, ничей,

И на другом берегу
Распахнутые крылья чьи-то
Пытаются раскидать в клочки
Висящий над решётками пленных садов туман.
Городские птицы
Тут же смываются торопливо и деловито,
Как только над берегом появится
Альбатрос, или даже баклан.

Так они заблудились тоже,
Как река, как ручей незваный?
И что-то чужое городу тоже с собой несут,
Напомнив бетонным страшилищам про моря-океаны,
И что не бывает море похожим
На городской пруд!

Лес – и не без успеха –
В старых «новостройках» пытается поселиться,
Природа берёт своё, наступая на города...
Это её разведчики – и каштан, и морская птица,
Её авангард – бегущая, разрезая кварталы, вода.


27 сентября 2012
This page was loaded Jun 25th 2018, 5:52 am GMT.