?

Log in

No account? Create an account
Из колодца
летопись
Recent Entries 
21st-Feb-2019 11:06 pm(no subject)
Около половины шестого было, когда зашёл Патрик. Я как раз закончила разговоры с абитуриентами и собиралась не позже шести убежать – натянув на уши наушники под вечерние последние известия по France culture. Кристофер развалился полулёжа посреди офиса, вытянув ноги, так что надо было через них перешагивать, – оставил студентов за компами и прибежал передохнуть. Федерико заканчивал проверять письменные пересдачи. Под Бранденбургский концерт из Федерикового компа.

У Патрика безумный день – занятия с раннего утра, и расписание фигово составлено – до позднего вечера. В середине дня дырка, а потом с четырёх до восьми.

Пришёл, плюхнулся в компьютерное кресло – десять минут передохнуть.

Я позакрывала на своём компе какие-то файлы, подняла глаза – и встретилась с Патриком взглядом. Обычно, даже если у него пять минут, он чего-то торопливо делает, а тут – просто вот сидел...

Щемящее в нём... Он невероятно живой – худой невысокий с огромным еврейского образца носищем, с прореженной седой гривой, с глазищами – пожалуй, не коровьими, – собачьими.

Носится – сжирает на ходу бутерброд – нету времени пойти пообедать.

Я наконец познакомилась с его женой – она когда-то сто лет назад из Аргентины – говорит с сильным акцентом – я такому всегда радуюсь – не одна я говорила и говорить буду до смерти с акцентом, не попишешь, что уж.

Мы с Бегемотом были у них две недели назад – у нас сейчас большие национальные дебаты – «как нам обустроить Францию», «как реорганизовать рабкрин», – дебаты в мэриях, во всяких общественных местах, по домам, можно в сеть всяческие предложения складывать – по разным общим вопросам – налоговым, общественным... И люди действительно разговаривают – очень много, оказывается, очень хочется поговорить – и скоро к миллиону подойдёт количество положенных в сеть документов.

Ну, и Патрик не мог остаться в стороне – собрал у себя человек двадцать – весьма разных, хотя, конечно, с преобладанием людей, связанных с образованием и наукой. Но была вот даже женщина – протестантский пастор. Часа четыре разговаривали, довольно буйно – про налоги и образование, в основном. И Патриковская жена положила и наши полкопейки на сайт. И в мэрию своего района Патрик ходил дебатировать – там была встреча с Виллани – депутатом – математиком. Опять же – об образовании и попросту об обучении...

Патрик учит наших дурацких первокурсников так – ну, будто это вопрос его личного душевного спасения – чтоб обормоты хоть что-то поняли – выкладывается по полной на каждом занятии.

Некоторым впрок – недавно получил он письмо от одного нашего бывшего студента, ныне очень успешного аспиранта, – что без Патрика ничего бы у него не было – так бы и остался обормотом...

И ещё вот всё остальное – политика, дебаты... А жена Патриковская пишет короткие рассказы по-испански и издаёт всякое на интернете – философское, в основном.
Очень легко могу себе представить его в юности – с «горящим взором», с лохматой гривой, громокипящим, – во всей этой страсти и безумии 68-го – недавно он признался, что не только Мао был его герой, что некоторое время он думал, очень короткое, правда, что красные кмеры несут свет справедливости и разума камбожджийскому народу – мы с Федерико чуть от ошаления со стульев не попадали, когда он нам такое в итальянском ресторане, куда мы на ланч ходили, сказал...

Я поглядела на Патрика – устал, да? – такие у него беззащитные глаза были. Он встряхнулся – ну, и как всегда мы зацепились языками все вчетвером – выключив Баха – чему и как учить, программа минимум, программа максимум, что с умными делать, что с глупыми...

Кристофер вернулся к студентам за компами, Патрик отправился на последнее занятие.

Я бежала по пригородной улице, – по вечерам уже почти светло, церковный шпиль врезался в зеленоватое яблочное небо.
19th-Feb-2019 12:26 pm(no subject)
Недели три не была я у Нотр Дам, в моём любимом городском пространстве, – так получилось, что утром я несусь – скорей-скорей начать работать, – значит, не через город, а автобусами, а вечером – не хочется сразу в метро – и значит пешком, а потом автобусом...

Ну, а викенды – Танины, лесные.

Мне всегда кажется, что второй семестр, когда у меня меньше преподавания, будет легче, и каждый раз я ошибаюсь – второй семестр – время подготовки следующего года, время изменения программ, время работы с партнёрами в разных странах – короче, нет, второй семестр не легче первого, скорей, наоборот...

Сегодня я пропустила автобус, а следующего ждать было двадцать минут,– и я поехала через город, и вылезла из RER на Сен-Мишеле – прямо к Нотр Дам – и повела носом, и поглядела вверх на башни, на шпиль. И увидела, что никаких туристов – не каникулы, и девять утра к тому ж – народ кофе пьёт с круассанами, на работу бежит – а кто не торопится, тот из дому ещё не вышел-шышел-мышел.

Ну, и я облизнулась на открытую дверь в Нотр Дам, но побежала к Jussieu мимо первых нарциссов в садике St Julien le Pauvre.

А на набережной строят велосипедную дорожку, и всё разрыто, и новая овощная лавка открылась на rue Monge... Горько пахнет мимозой от цветочного магазина на углу Сен-Жермена – и скоро-скоро станет светло по вечерам...

***
Утром люди по набережной идут,
Замкнуты в столбах восточного света,
Который катится по течению реки,
Не задержавшись на берегах.
И если глянуть навстречу солнцу –
Видны только тёмные силуэты:
Люди солнцем укутаны
В этих колышащихся световых столбах.

Если глянуть навстречу солнцу –
Напор мощного света
И ленивую реку подгоняет,
И остров-корабль, медленно плывущий по Сене,
Все фасады сверкают,
А вот люди сверкать не умеют:
Они – только в световых столбах силуэты,
Или, как в китайском театре, – движущиеся тени.

Да не только дома, под солнцем –
Вон пампасская трава у кафе на газоне
Начинает рыжим светиться,
И клумбы первоцвета в сквере – разноцветней и ярче с утра,
А люди – всё ещё силуэты,
Но вся эта картина вот-вот превратится
В день, вечер, – то ли сегодня, то ли позавчера...

Вечером Сена словно движется против теченья,
И дома снова ярко освещены,
Только с другой стороны,
Пусть они на себя не похожи в иные мгновенья,
Но люди в свете заката куда подробней видны!
И почему-то вечером отчётливее звучат шаги,
Будто утренний свет заставляет их стать потише...

А вот пустые столики ранним утром – золотые круги,
И в музыкальном магазине
Солнце пытается играть на распахнутых роялях,
И радуется, что клавиатуры
Без крышек...

3 марта 2013
17th-Feb-2019 12:11 am - Лето в феврале.
Небо густое синее, только что черпать бадейкой синеву и плескать в воду отражением.

Мы пробежались вдоль реки – от городка Морэ и обратно – 20 километров – сначала по берегу речки Луэн, а потом после её впадения в Сену, вдоль Сены.

Деревья голые февральские, в траве кое-где одуванчики, а в одном месте полянка крокусов.

14 градусов – по дороге пришлось скинуть куртку – и в футболке в феврале, выбирая пляжики, с которых летом я полезу плавать в Сену.

Таня-трусиха пила воду в тихих заводях, или из ручья, но опасалась реки, по которой вздыбливая воду, проходит самоходка.

Цапли почему-то оказывались от нас на противоположном берегу, толстые канадские гуси лениво потягивались, а баклан сидел на дереве птеродактилем.

Когда мы проходили через деревни, с Таней из-за каждого забора здоровались то тонкими голосами маленьких собачек, то толстенными больших собак.

IMG_20190216_162441izm



IMG_20190216_142834шцж

Read more...Collapse )
14th-Feb-2019 10:31 pm(no subject)
Совершенно, кажется, беспричинно  я проснулась с ощущением бодрости и радости.

Приехала на работу, решила задачку, которую собралась дать студентам – день был без авралов, и я решила прерваться в трудовой деятельности, чтоб ответить на дружеское письмо. В письме, на которое я стала писать ответ, с огромной симпатией говорилось о черепахах, о том, что их очень хочется понять.

И тут я разобралась, отчего я проснулась с радостью – я вспомнила свой сон. Мне снилось озеро в лесу, наверно, тропическом. Я смотрела на него сверху, через густую разномастую зелень.

Картину слегка омрачало присутствие у воды здоровенной зелёной змеюки, но я как-то сразу поняла, что она не ядовитая, что это добрый питон. О чём тут же сказала Ваське.
А в озере было полно невероятной красоты лягушек, куда лучше каких-нибудь царевен, - зелёных с жёлтым лягушачьих красоток – таких, как мы когда-то встретили на озерце в Фонтенбло, когда они расселись на кувшинковых листьях, или просто высунули головы из воды – и самозабвенно пели-пели-пели, – только вот когда Нюша плюхнулась в воду, они исчезли в одну секунду. Но Нюша вышла, Васька ухватил её на поводок, и лягухи стали постепенно появляться – минут через десять опять грянул мощный хор.

Эти лягухи из сна – они были такие же, как те из леса Фонтенбло, но только огромные, – человеку по пояс, не меньше, если усядутся по-лягушачьи – и тоже пели-пели-пели...
12th-Feb-2019 11:39 am(no subject)
«Вопрос мой прост и краток,–
Промолвил Носорог,–
Что лучше – сорок пяток
Или пяток сорок?–
Увы, никто на это
Ответа
Дать не мог!»


Я стояла у окна, жевала огромный кусок тёмного хлеба из любимой булочной, запивая молоком с фермы, а кофе на плите побулькивало за спиной. Я – известный не то чтоб сибарит, но этот, эпикуреец.

Так что хлеб я жевала, молоко попивала, на тополь глядела. И сорок там в самом деле был пятОк. Они сидели на тонких обезлиственных ветках, почти что в кружок. Что-то, может, вместе решали, общественно-важное. Потом одна взлетела повыше, вернулась, потом две улетели.

Тем временем гораздо выше, на самую верхушку, притополился дрозд. Клюв открыл, но мне неслышно через стекло было, что он сказал. Может, негромко позвал подругу, которая тут же к нему присоединилась.

Я отвернулась от окна, пошла к плите, кофе себе налила. Когда вернулась к окну, тополь был совершенно пуст.

Потом от автобусной остановки я глядела на наш лес напротив, через улицу, – почти на каждом дереве сорочье гнездо, возле некоторых хлопочут хозяева.

И как наша единственная неповторимая жизнь вкладывается в этот бесконечный танец – людей и сорок, и собак, и попугаев, и деревьев?

На стенке, отделяющей кампус от улицы, умывался огромный рыжий котяра. Торопясь к себе – поставить компьютер, уткнуться в экран носом, – я коту кивнула, и он приветственно поднял лапу.

***
Утром птицы орали о прилетающем дне, –
Развеселились шальные,
Слышно их было даже при закрытом окне
Через стекла двойные.

Я бы в утренней сонности
Ничего не заметил,
Если б не выкрики звонкие эти,

Глянул в окно –
Птицы носятся не за добычей,
Просто так, озорно,
По кустам и деревьям – сороки...
А на кресле в комнате –
Носом в стекло, не вертя головой –

... Кошки бывают
Так изумлённы и так круглооки!

8 декабря 2012
10th-Feb-2019 05:58 pm(no subject)
Обещали сегодня грозу, молнию на погодном сайте нарисовали, пронзившую чёрную тучу.

Но нет, февральской грозы пока не дали, только облака серо-белые то сойдутся, почернев, брызнув коротким косым дождём, то разойдутся, открыв синие дыры, и ветер угрожающе урчит в кронах.

Велосипедисты по лесу ездят, грязные с ног до головы, с чумазыми лицами. Ну, ладно, они-то сразу под душ, а велосипеды?

Таня в ванну идёт без всякого удовольствия – обычно я в лифте с неё поводок снимаю, а когда надо в ванну, – нееет, на поводке до места.

Весенние хляби, весенние грязи, нарциссы, крокусы... Нахохленная цапля на небольшом пруду под горкой, там мелкая прозрачная водица, там по весне станет черно от головастиков.

Жизненная опора, которую не отнять у нас, жителей средних широт, – смена времён года.
9th-Feb-2019 02:09 pm(no subject)
«Пылесос поперхнулся маминым передником.» А дальше совсем не помню. И к Гуглу бежать нечего – не скажет Гугл ничего.
Написано это было на тетрадном листке, кажется, в линейку. Текст в пол листка?

Воскресное утро в квартире-распашонке на Наличной улице в Гавани.

Это моя подруга Оля написала. Мы в десятом классе тогда учились. А подружились в седьмом.

Девочки жили в школе парами, как быть без подружки? У меня несколько сменилось. Ну, наверно, я была виновата, что подружки не держались – может быть, я была доминантной сукой? Даже наверняка. Помыкала ими, властвовала. Ну, и в конце концов, они восставали! Наверно, так.

У Оли была пара – Наташка Ганзен. Она потом на востфаке училась и умерла совсем молодой.

Оля со мной стала общаться после того, как меня выгнали на неделю из пионеров за то, что я после урока труда, помыв руки, вытерла их алым пионерским галстуком («как повяжешь галстук, береги его, он ведь с нашим знаменем цвета одного»), – ну, не было полотенца, не мерзким же коричневым шерстяным форменным платьем их вытирать.

Собрали позорный совет отряда, папу в школу вызвали...

Девчонки потом наябедничали классной, что я, выйдя с собрания, улыбалась. И пергидролевая незлая классная математичка, пряча глаза, им ответила, что это я от расстройства.

С моей прежней подругой у нас наступило охлаждение ещё до того совета отряда, а уж после такого унижения мы совсем разошлись. Я судорожно думала, с кем же мне теперь дружить, ведь даже соседку по парте – не так просто найти. Совсем стыдные мысли в голове бродили – что могу я подружиться с известной двоечницей, дочкой директора Балтийского завода Анькой Коршуновой, дурой набитой громкоголосой, – ну, списывать буду ей давать...

Совет отряда назначили на понедельник, а в субботу нас всем классом возили в голые октябрьские поля мёрзлый турнепс собирать... Я копалась в земле, ледяными руками выковыривала этот турнепс в комьях глины, под ложечкой сосало – перед папой стыдно было ужасно, что вот ему в школу переться, слушать всю эту чушь, извиняться за меня (я-то знаю, что галстук ему пофиг...). И вот без подружки, одна, как перст.

И тут Оля. Не помню, как мы впервые стали с ней разговаривать. Может, её папа, Ильтезар Ильич, как-то её подтолкнул – к акту доброй воли по отношению к девочке, подвергнувшейся остракизму, но откуда бы Ильтезар про эту историю с исключением узнал? Впрочем, от Оли наверняка и узнал.

***
В восьмом классе мы часто собирались в захламленной тёмной большущей комнате в коммуналке на Среднем – у Наташки Ганзен. Как раз тогда вышла пластинка Таривердиева на слова Поженяна – «Я такое дерево». Мы бесконечно её слушали и обмирали от предвкушения, – любви, будущей жизни...
И ещё фильм «Мужчина и женщина» смотрели – вот ведь наступление сегодняшнего на вчерашнее – кажется, что смотрели дома, в той самой захламленной тёмной комнате. Наверно, в кинотеатре «Балтика» на шестой линии смотрели. Бежит по пляжу – собака, но и мужчина с женщиной – тоже ничего.

Пластинку Новеллы Матвеевой слушали – «моей любви ты боялся зря», и «капитаны без усов, словно судно без парусов», и «дома без крыш». Девочки-подростки, влюблённые в любовь, в родительских друзей, во взрослых мужиков, которые, конечно же, знают как надо жить...

«След остался после гвоздя...» – в нашем мире роли были поделены. Девочка ждёт, – умного прекрасного взрослого – ну, как учитель истории – Тихонов в «Доживём до понедельника».

«Вот он скачет витязь удалой с чудищем стоглавым силой меряясь, и плевать на ту, что эту перевязь штопала заботливой иглой»
Впрочем, штопать мы определённо не умели.

А потом Наташка постепенно от нас отдалилась, отпала – ну, потому что такие подростковые дружбы – любовь это на самом деле, и треугольники в них вполне любовные, и третий постепенно исчезает, размывается.

***
Мы с Олей ходили в ботанический сад смотреть, как расцвела огромная кувшинка – Виктория Регия – с маленькой буквы её и не напишешь, так она велика и прекрасна.

Был у нас жуткий предмет в школе – черчение. И Оля делала мне все чертежи, чтоб мне вывели в четверти хоть тройку. А в конце года мы скинули чертёжную доску в Неву с Дворцового моста – прощай ненавистное черчение.

Какой-то учебник мы сожгли на костре в Удельнинском парке, ранней весной. Или чертежи сожгли? А учебник истории сожгли дома, в огромном сортире нашей коммуналки из трёх комнат, на противне сожгли, и пепел в окно выкинули, и манная каша, конечно же, упала на шляпу, как всегда она поступает – пеплом на белоснежную кровать бабушки моей подружки Тани Ванюшиной. Мы-то с Олей, попироманствовав, укатили на дачу, а Танина бабушка потом папе нажаловалась... Папа, когда через пару дней приехал на дачу, был с нами неласков, хотя всё-таки менее страшен, чем когда из моего портфеля на пол выпала исписанная промокашка, на которой мы с Олей во время урока обсуждали методы свержения советской власти.

Учебник истории провинился перед нами прежде всего в том, что историю у нас вела баба Женя.
В школе сначала было две исторички – Бэла Львовна Лифшиц и баба Женя.

Бэла Львовна учила нас в шестом классе – истории Древнего мира по мифам в пересказах Успенкого и Куна. Она утверждала, что у неё фигура первобытного человека – она сутулилась, не сильней обычного, но очень любила скорчить страшную рожу и свесить руки до колен. И ещё она утверждала, что все и всегда звали её Тигрой Львовной, – так что пощады не ждите.

На летних каникулах мы предвкушали, как в шестом классе историю средних веков будем учить по рыцарским романам, потом и к «Трём мушкетёрам» подойдём, а вернулись – к бабе Жене. Не было в школе места для двух историчек. И куда Бэле Львовне супротив Евгении Ивановны, да ещё партийной. Баба Женя любила нам рассказывать, как к ним в деревню прибыли партийцы из города – звать в университет, – она и поехала.

Она не была злобной, злобными были мы – ставили швабру так, чтоб когда баба Женя с перемены в класс возвращалась, швабра из-за двери на бабу Женю падала, кнопки ей на стул подкладывали. Как-то раз в десятом классе я читала под партой в «Новом мире» воспоминания Капицы о Резерфорде, и тут баба Женя подошла, стала у меня тянуть журнал, я не отдавала... Ну, и она сдалась, и даже к директору меня не отправила.

Только вот историю я так и не знаю. На переменке что-то в темпе прочитывала из учебника, чтоб на уроке ответить – язык-то подвешен...
Уж не знаю, что Бэла Львовна сделала бы из жвачки советской истории, но уж средние-то века могли б нам достаться со звоном шпаг!

***
В десятом классе мы читали Солженицына – тот настоящий первый вариант «Круга» - на листке А4 четыре страницы перефотографированы. Читал вслух папа – все слушали – я, мама, маленькая Машка, Оля со своим папой. Слушали, погрузившись туда с потрохами, замерев. И думали только об этих людях, любили их, ненавидели, воображали себя среди них.

Мы ходили в театр на «Люди и мыши» – «Люди и Мышин» – сказал Ильтезар Ильич, – а сейчас я не помню точно, какую должность занимал КГБ-шник Мышин в «Круге», чем он был ещё гаже среднего гб-шника...

Московский дядюшка, к которому я ездила на каникулы, сказал, что Солженицын не умеет писать о любви, что я сейчас этого не пойму, но что у Солженицына получается «евнуховато». А я внутри думала – ну как же – умеет, ещё как умеет! И отчаянно любила Нержина, Сологдина... И Рубина, конечно. И ставила себя на место влюблённых в них девочек-вольняшек.

Потом папа где-то достал и подарил мне фотографию Солженицына, и она у меня стояла на письменном столе, и мы с Олей думали, что надо к нему в Рязань собраться, спросить, как жить...

Мы готовили билеты по устной литературе к выпускным экзаменам, и тему труда в советской литературе собирались отвечать по «Ивану Денисовичу». Повезло что нам, что нашей учительнице Зое Яковлевне, что ни я, ни Оля этого билета не вытянули.

***
Время в подростковости не то, чтоб медленное, – просто в него вмещается очень много. Впрочем, и медленное тоже. Ведь постоянно чего-то ждёшь – каникул, похода в театр, звонка...

***
Вечерний бадминтон – этот упругий звук волана, когда он отскакивает от ракетки, – тянется бесконечный июньский вечер на даче в Большой Ижоре – туда сначала электричкой до Ораниенбаума, а потом на пыхтливом паровозике с полчаса – на площадке, дверь открыта обдувает ветер – «свисаю с вагонной площадки». В Усть-Нарве, там где река Нарова впадает в залив, мы плавали, нагло подплывая к самому фарватеру, к теплоходам, – чтоб на волнах покачаться. А ещё рядом с Усть-Нарвой – Нарва, и там крепость, – тогда она стояла неогороженная и постепенно разрушалась. Мы иногда ходили в крепость пешком. Вдоль реки, через пойменные луга. Однажды, пока мы купались, пришла корова и стала лизать Машкину босоножку...

В Нарве мы лазали по развалинам, забирались на башню и на высоте обходили её по открытой неширокой площадке, умирая от ужаса и стараясь не глядеть вниз. Впрочем, страшней всего было не самому лазать и ходить на высокой высоте, а смотреть, как это другой делает.

Олин брат Гаська однажды в городе свалился с водосточной трубы с уровня второго этажа. Его отвезли на скорой в больницу, но на щастье он ровно ничего себе не сломал.

***
Мы с Олей не чтоб с ними дружили, – общались, наверно, чуть покровительственно с двумя подружками – Наташкой Волковой и Людкой Анисимовой. Однажды они пошли в Неву топиться. Людка полезла в воду, а Наташка заверещала. Неизвестный герой Людку за шкирку вытащил.

Девчонки говорили, что из-за того, что не сдали зачёт по физике.

Десятый класс. И под горлом бьётся постоянное: ну кому же ты нужен, кроме родителей?

***
В школе иногда на уроках показывали учебные фильмы, и мы с Олей сидели в темноте, прижавшись друг к другу, держась за руки. И на даче очень любили спать в одной кровати. И Машка с Олиным младшим братом Гаськой тоже повадились к недовольству Бабани залезать в одну кровать.

Мы очень горевали, что я не мальчик, и мы не сможем пожениться.

Такая тьма девчонок в подростковости – влюблены в любовь – а мальчик там, девочка, всё одно – неясное томление. То есть – мальчики – ну, они маленькие, не очень-то интересные – вот взрослые мужики – они – герои, – и обниматься с подругой. Но про лесбиянство тогда мы не то чтоб не знали, – тогда оно было за пределами представлямого, вот и всё. В сегодняшнем мире мы, конечно, пожили бы немножко друг с другом, пока не разбежались бы по мужикам.

***
Мы носили на шее бутылочные стёкла... Чаще всего, конечно же, зелёные, – куда легче подобрать на улице осколки зелёных винных бутылок, чем осколки какого-нибудь другого цвета. Обматывали их проволокой и цепляли на суровую толстую нитку. Мне мама на выпускной вечер сшила зелёный сатиновый брючный костюм. У меня была подаренная дедом Морозом за пару лет до того ослепительно красная нейлоновая водолазка без рукавов – и вот на вечере в ней, сверху с короткими рукавами расстёгнутая зелёная кофта от брючного костюма, зелёные штаны – и зелёное стекло на длинной нитке, обмотанное медной проволокой! И куда только я дела фотку – все беленькие, а я зелёненькая – в классе Б французской школы – всего 19 человек, из них три мальчика.

Потом уже появилась куртка – отрезали низ от маминого плаща (тогда такие плотные светлые промокаемые плащи назывались пыльниками) – и эту куртку, в которой я тонула (мама была толстая красавица – как Анна Каренина!) – Оля разрисовала, не помню какими красками, – на спине изобразила свинью и крокодила, и написала «Лена» – так что иногда меня окликали на улице.

Свинья и крокодил – в нашей личной мифологии были важными зверями. Великий и могучий бог Мушан велел: «Чти свинью и крокодила, буйшь Мушану очень милый!»

***
Меня дома совсем не притесняли, но у мамы был один пунктик – дети должны высыпаться, и в десять вечера нас гнали спать... Ну да, перед сном были чтения вслух – я вот ни разу глазами не читала Швейка – только в родительском исполнении, – но всё равно после чтения гасили свет – и спи как дурак до утра (мама говорила «спи как умный»). А у Оли за окном висел фонарь – яркий настоящий фонарь, и она читала под одеялом при свете этого фонаря. Я ей завидовала.

***
Когда мы учились в десятом классе, Ильтезар Ильич завёл ньюфиху Яну – щениху Яну...

Яна лизала его в шесть утра в лысину, чтоб он шёл с ней гулять. Однажды она не пустила на работу Олину очень смирную маму – легла перед дверью и не пустила. А ещё она сорвала соревнования по спортивному ориентированию, хватая бегунов за трусы. И Машка не помнит её добром – всем своим весом ньюфского щена она качалась у неё на косе.

В Комарове Ильтезар выгуливал Яну на своём стареньком москвичонке – он ехал с крошечной скоростью, держа Яну за поводок, протянутый в открытое окно...

Моя первая любимая собака – ньюфиха Яна.

Ильтезар, когда Яна была совсем маленькая, шестым чувством понял как-то вечером, что щенок неважно себя чувствует и ухитрился ночью в Ленинграде семьдесят первого года найти ветеринара. У Яны начиналась чумка, от которой тогда прививок не было... Если б ждал до утра, чёрт знает, выжила ли бы она.

К выпускным экзаменам мы с Олей готовились в Кавголове на даче, которую снял Ильтезар. Мы жили там с Олей, Олиной подругой Маришкой – девятиклассницей, и, конечно же, с Яной.

Нам оставляли деньги на столовские обеды.

Каждый день мы шли в поселковую столовую с судками. Там мы покупали обед Яне, и она съедала его на полянке. А себе вместо обеда мы покупали шоколадные конфеты – в Кавголове продавались «Белочка» и «Грильяж». Белыми ночами мы уходили на озеро в заросли ландышей. Там стояла наша лодка, на которой за год до того мы месяц пропутешествовали. Белой ночью посреди озера под тихий комариный звон мы болтали, ели конфеты.

Яна гоняла по участку куриц к неудовольствию хозяйки. А однажды утром мы заметили у крыльца целую собачью стаю. И увидели, что из Яны течёт кровь.
Испугались мы ужасно, просто не понимали, что делать – то ли в город срочно ехать, то ли ветеринара искать на месте. В тот день к нам приехала Олина мама Эльвира Фёдоровна. И – испугалась вместе с нами. Ей удалось дозвониться в город Ильтезару – он оторопел – ну, может, он и подозревал, что живёт с идиотками, но не до такой же степени... У Яны началась течка, что Ильтезар по телефону нам и объяснил, когда к нему вернулся дар речи...

Неделю мы выходили по утрам к разношёрстным местным псам – и гулять они с нами ходили...

***
Мы с Олей обе не поступили в Университет – я на матмех, Оля на психфак.

Мама Эльвира устроила Олю работать к себе в Горный институт, а моя мама меня к себе – в Кировский театр.

Оля сразу же влюбилась в человека из лаборатории, где она стала работать. Я его никогда не видела. Он был женат, и у него был совсем маленький сын по имени Данька, названный в честь Юлия Даниэля. Собственно, вот за это Оля в него и влюбилась.

Я написала ей очень ревнивое письмо. Мы же с Олей любили друг друга!

В этот первый год после школы мы постепенно разошлись – вот как лёд весной – трещина – и расплылись. Мы ещё встречались – но наши «другие жизни» растаскивали нас в разные стороны...

Встречались мы всё реже и реже. Как-то раз я притащила к Оле Юрика Капустина, в которого буйно влюбилась. Оля говорила: я хочу, чтоб у меня дома было хорошо влюблённым. Юрик был старше меня лет на пять, и стремительно унёс от меня ноги, осознав, что я невинная девица, которая только и ждёт – кого-нибудь одарить своей по гроб любовью.

***
За пару лет до отъезда я ещё раз видела Олю – она позвала нас с Бегемотом на спектакль, где она играла, – это был любительский театр Бори Ротенштейна, очень тогда в Ленинграде известный во «второй культуре». Пьеса была Володинская про первобытную жизнь.

На нашей отвальной Оли точно не было. Совершенно не помню, сказала ли я ей, что уезжаю.

***
Машка пересеклась с Олей лет десять назад, почти случайно. Они стали общаться. Немного, нечасто. Но Оля приезжала к ней на дачу, заходила в городе.

Она жила сначала с кошкой, потом одна... Работала корректором. Целый день вычитывала тексты.

***
Когда почти год назад в конце апреля Машка летела ко мне, в аэропорту у неё зазвонил мобильник – это был Гаська, Игорь, Игорь Ильтезарович – неюный отец двоих, наверно, уже взрослых детей... Оля умерла – сказал он ей.

***
Вот и сказке конец – «пылесос поперхнулся маминым передником...» А дальше что было на этом листке в линейку? Слова...

***
Я начала писать этот текст в самолёте в Хельсинки, 1 июня, – я летела к Сашке Григорьевой – на север, – к заливу, валунам, балтийским болотам, к неотцветшей ещё сирени...

***
В каникулы после девятого класса мы шли в Комарове к кладбищу, к могиле Ахматовой. Было тепло ленинградским ранне-летним еле-еле теплом, трава уже вылезла и одуванчики – июнь, – в поднебесье шуршат, трутся о небо берёзовые кроны. О бледно-синее небо с лёгкими облаками... К кладбищу, за ним к Щучьму озеру – к Щучке...

Втроём шли – я, Оля и мой московский друг Генка... Мы тогда только что прочли «Глазами клоуна», и Генка, взяв меня за руку, засунул мою руку к себе в карман – копируя Ганса Шнира.

У Оли были иссиня-чёрные волосы до плеч. Я не видела никогда её взрослых фоток, а в последний раз мы встречались, когда нам не было двадцати пяти...
This page was loaded Feb 23rd 2019, 1:27 pm GMT.