Из Ириса

(no subject)

На пригородных газонах – сплошные жёлтые нарциссы в зелёной траве, как в Бургундии в апреле на опушке леса – только там никто их не сажает, а тут всё ж явно садовники старались, хоть кажется – ни фига, не из аккуратно врытых в землю луковиц они, а выскочили сами по себе, выпрыгнули из комковатой земли на остриях зелёных стрел жёлтые цветы, ну, как Афродита из пены.

Не то чтоб так уж было тепло, такие зимы мы проходили в конце восьмидесятых – бесснежные зимы февральского цветения. Вот и на соседней с кампусом магнолии жирные бело-лиловые бутоны.

Привычка – как почти на свете всё, двулика – и замена счастию, и чистой воды лишенство – мне б кто в детстве показал нарциссовый луг – волшебную картинку мироздания!

Краткосрочна радость, что вывели козу – вздохнёшь, сбрасывая напряжение, – и опять бежишь, навстречу новым козам.

Бредут они, козы, – одну выведешь, другая войдёт – большие козы и поменьше – рогатые, лохматые, машут головами, бородою дорогу метут, бредут по зелёным газонам через зароcли нарциссов. И мы бредём-бежим, останавливаемся перед цветущим деревом – ау, мироздание, – мы тут, – на дерево глядим, в сияющей луже отражаемся!

Вернувшись из Рима...

* * *
Века нанизаны на время
Как мясо с луком на шашлык -
Всплывут несообразно теме
Случайный отблеск, лишний блик –
И город вновь неузнаваем…
Вот – был гараж, а стал костёл…

Париж бахвалится трамваем,
Как будто снова изобрёл,

А в море торопясь с уклона,
И лепку Гауди теребя,
Ломясь за стены, Барселона,
Озлилась, вышла из себя

А Питер? Он построен плетью.
Таких других на свете нет,
Слепили за одно столетье
И выставили как макет,
Чтоб каждый день - другого цвета,
И каждый час иных тонов,
А людям кажется, что это -
Калейдоскоп забытых снов…
Зато уж в мозаичном Риме
Где времена сквозь времена
Чужие склеены с чужими
Везде – от шпиля и до дна,
Так геометрия сломалась
Что угол в круге растворим!
Трёх тысяч лет игра и шалость –
Рим, прорастающий сквозь Рим.
4 июня 2010


DSC08376


Collapse )


лёвушка с номентаны



ребята с Номентаны

Глобализация, эх глобализация...

Все последние годы студентов у нас больше, чем можно переварить, и у всех так – очень их много народилось, ровесников двадцать первого века...
Ну, и нанимаем мы постоянных преподавателей-научных сотрудников весьма активно последние пару лет. Кампус в нескольких зданиях, и вот нас стало уже столько, что обитатели разных зданий и разных этажей не всегда друг друга хорошо знают, иногда шапочно, особенно новеньких с других кафедр.
И вот на прошлой неделе выехали мы на два дня на детский писк на лужайке – только преподаватели и научники – поработать активно над новыми программами – познакомиться.
Совсем близко отъехали – в маленький замчик-гостиницу в парке среди ярко-зелёных полей. Человек сорок нас было.
Работали, болтали, выпивали, время неплохо проводили.
Среди нас оказались представители двадцати стран рождения, включая Францию. Последний самый наш новенький – гаитянин.
Тунисцев у нас теперь трое, и ливанцев трое – и вот выяснилось эмпирически, что тунисцы между собой говорят по-тунисски, а ливанцы по-ливански, но тунисец с ливанцем, или скажем с алжирцем говорят по-французски – разные у них арабские.
А ещё есть у нас индиец и немец, плохо совсем говорящие по-французски (у нас много преподавания по-английски) – удивительно только, что оба защищались во Франции.
Ужинали за большими круглыми столами – я оказалась за столом, где мы болтали в основном по-английски, – по странам происхождения были мы – четверо французов, один алжирец, один бразилец, один колумбиец, один немец, один индиец, одна чешка, одна я, один сенегалец.
С индийцем мы шапочно несколько месяцев знакомы – встречаемся во дворе и с удовольствием по верхам болтаем – за ужином поболтали поосновательней. И на следующий день вдруг сказал он мне, что я страшно похожа на его учительницу английского языка, у которой он в школе учился. Я, прям скажем, удивилась – неужто я похожа на индийку? Миссис Родгарс – говорит, её звали. Хм, неужто я могу быть похожа на англичанку? По цвету кожи определённо скорей на индийку (летом на жареную индейку!). Прям – говорит – улыбка такая же, интонации.
А про нашего немца я уже слышала от Лены из Пензы, она у нас в секретариате, – что он говорит по-русски, и что дескать, научился он русскому от русской жены. Но как-то я с ним не пересекалась. Только удивлялась способности человека выучиться русскому от жены. Ларчик открылся очень просто: он вырос в ГДР и двенадцать лет учил русский в школе. И сказал, что все подружки были у него с востока – с немцами из ФРГ у него культурные проблемы – разные фильмы они смотрели, разные книжки читали...
И чешка наша, секретарша, занимающаяся младшими курсами, которая у нас с прошлой весны, вдруг сказала, что и она по-русски говорит – опять же из школы. Оказывается, говорит вполне прилично, ну, и читает по-русски, Булгакова любит...
Немец куда лучше чувствует себя во Франции, чем в Германии, а чешка предпочитает Германию – «мы, чехи, люди немецкой культуры»...
А жалко всё ж, что нет на свете марсиан. Или не жалко?

(no subject)

Я шла, торопясь, по ночной, хоть и не по-январски, в семь зимних часов улице, – под круглой глуповатой сегодня луной (у неё очень бывает разное выражение лица), по чёрному мазнуло белым – пара секунд ушла на осознание – это был взмах сорочьего крыла.
И зазвучало
***
Пробираемся лабиринтом
Среди ракушек и клешней
Розовых и пятнистых,
И чайки кричат сильней...
Может лето всё ещё тут?
Нет, уже повернуло к нам спину,
Хоть сады под водой и цветут
Картинкой из книги старинной,
Или ковром на стене...
Листья пожухли, как память,
А белая чайка под нами
На зелёном и скользком камне
Отгоняет своих подружек
От добычи. И крабы бродят
По плоским камням, по лужам,
Там, где за рядом ряд
Мидий тяжёлые гроздья
Синие, как виноград.
Чайка сонно клюёт их,
Словно бы от безделья,
И всё это пишет кто-то
Призрачной акварелью.
Над пляжем скала пустая,
И горизонт пустой,
Лишь буранные крылья чаек
Хлопают над зимой.
Из Сильвии Плат в Васькином исполнении

(no subject)

Февральский дождь – мелкий долгий тёплый. И под ногами глина, и в воздухе взвесь, и в окно капли, и течёт по стеклу серая вода.
Ну и что собственно? Дождь, окно, светятся окна дома через лужайку, над берёзой.
Когда-то возле памятника Крузенштерну – мореплавателю, который стоит как философ, – лучшему знакомому мне памятнику – я сжевала тюльпан – горький невкусный дарёный.
Почему б не начать сначала, что мешает? Сжевать тюльпан, увидеть почти пустую Венецию, заглянуть в пещеру к стеклодуву, купить стеклянного льва, запомнить синие надписи над итальянскими железнодорожными платформами. Идти по отливу от Mont Saint Michel пока не захлюпает под ногами приливная вода.
Дырявый мир, и не заштопать, не надеть на пластмассовый мухомор в белых точечках.

Из Ириса