(no subject)

Шли мы с Таней через необъятный ежевичник по узенькой жёлтой вертлявой тропинке. Цепляли нас вовсю цветущие кусты – кого за штаны, а кого за шерстяные бока. Ежевичником заросла поляна в расступившемся лесу, – за ним поднебесные каштаны, буки.

И подумала я – ну, вот если не предлагать – Париж на море – на месте Ниццы, или Бреста – ладно, пусть будут лесные средние широты – что б я хотела в моём повседневном пейзаже чуть-чуть улучшить – самую малость? – Да вот чтоб вместо ежевичника малинник! Пусть ежи ежевику едят, а я хочу малину! И чтоб вместо прудов озёра – ну, как когда-тошнее Чёртово – с тёмной водой и рыжим дном – вокруг Клермон-Феррана, например, полно озёр – чтоб купаааааааться, и может, даже круглый год...

Совсем ведь небольшое улучшение – я ж не прошу Средиземного моря, или Альп в часе езды!

DSC09958



DSC09966

(no subject)

Раннее лето всегда сжимает горло – заросли крапивы и звездчатки, птицы, которых я так и не научусь по голосу различать, ни на минуту не умолкают. Раннее лето – отбрасывает в детство – бабушка ставила в кувшин купальницы, волшебные слова «лес» и «луг», и море – мы наш залив, нашу Маркизову лужу, конечно же, морем звали – и дача – сладкое слово свобода, до осени, до школы огого ещё сколько, и каждый день можно лезть в воду, и хрен с ней, что она ледяная...

Понятно, что стала я старой хрычовкой, шваброй или в крайнем случае кошёлкой – «вы хотите попереть против природы?» – спросил меня окулист лет десять назад, когда я пожаловалась на то, что читать трудно, когда света недостаточно. Читаю теперь в очках, привыкла – ко всему ж привыкаешь. А окулист недавно вышел на пенсию – доработал до девяноста, последние лет восемь только операций не делал.

И вот сегодня в нашем лесу, в просвеченной разноцветной зелени, я шла и понуро думала про два вида ностальгии по прошлому – по себе юному – вот типа – сбросить сорок лет и «красивым двадцатидвухлетним» Рип-Ван-Винклем вышагивать по нынешнему миру, ну, или ностальгия по тому миру, который отлетел одуванчиковым пухом – а мы и не заметили как.

Каждый ведь собственную юность с собой подмышкой таскает, или даже в кенгурином кармане – заглядываешь время от времени и носом с ней в нос трёшься.
А повезло мне ужасно, что я попала на Запад в начале восьмидесятых – застигла последний хвост шестидесятых... И до чего был это нарядный яркий хвост! Не скажу павлиний, скорей петушиный, как у панка на Пикадилли-Сёркус в 84-ом году.

Понурые мои мысли соскочили на то, как мы в разные времена определяем – «свой-чужой». В доотъездные семидесятые, пожалуй, отношение к советской власти было определяющим. Наверно, среди «своих» было два типа людей – ненавидивших её пеплом Клааса и равнодушных – тех, кому очень не хотелось тратить на неё эмоции. Среди вторых были не замечавшие, а были искавшие не то чтоб оправданий диким действиям советской власти, но скажем, очень сильно убеждавшие себя в том, что можно и нужно спокойно заниматься своим делом, а всякое там общественное – ебись оно конём, иди лесом. Общий враг, как известно, сплачивает.

Естественно, достаточно было выпрыгнуть из России, чтоб убедиться, что вокруг советской власти мир не вертится, и естественно, часть бывших своих стали друг друга ненавидеть – появились совсем другие баррикады, совсем другие демаркационные линии...

А уж в нынешнем мире этих линий... И соответственно, возможных комбинаций – с кем-то по одну сторону баррикады по одному жгущему душу вопросу, и с разных – по другому, а с кем-то другим – наоборот... А с третьим ещё как-нибудь...

Так и брелось по дорожке, собирался щавелёк на полянке... У Тани за неделю после парикмахерской лапы из белых опять стали привычно серыми...

Времена-хремена. Мне, собственно, чужого не надо, мне б чтоб Васька в кресле, я за компом... Но это в скобках, или за скобками.

(no subject)

Из-за карантина я не была у моего любимого хиропрактика Брюно с начала марта. Так что шея моя как нос у Буратино стала, только не такая длинная, но такая же деревянная. И вот позавчера он мне её раскачал и подвинтил.

В Париже очень было празднично и ветрено, и доброжелательно. В небо резче, чем мы привыкли, втыкаются башни и шпили. Конечно, не сравнить с тем, как в Индии вышел человек из дому и долго тёр глаза, впервые в жизни увидев на горизонте Гималаи, но всё равно приятно. Правда, я не разглядела в Сене с моста дна, как обещал мне один приятель, но – тихая речная вода, возле стоянки барж травяные запахи мешаются с водяными. Зелёные водоросли-волосы под водой колышатся, напоминая о том, что русалки бывают речные и морские, и жизнь у них очень разная. Ну, как сравнишь бретонских рыбаков с крестьянами средних широт?

Народу порядком, половина в масках. Друг от друга на набережной не шарахаются, а, улыбаясь, кивая друг другу, пропускают. Немало ресторанов открыты – можно купить еды на вынос. И стоят огромные скамейки на улицах, почему-то часто красного цвета. Вот и сидят кой-какие люди, негусто, – у некоторых маска с уха свисает, едят из мисочек, или бутерброды жуют.

Мы с Брюно, как родные, друг другу обрадовались. Он мне рассказал, как он чудесно провёл карантин. Они несколько лет назад купили громадный сарай высоко в горах под Монбланом. К лету после некоторого переоборудования присвоили сараю звание дома. И вот совершенно непреднамеренно они оказались с женой и с младшим сыном там на хвосте лыжного сезона. Когда объявили карантин, туда приехали остальные двое сыновей с подругами и стало их там семь человек. И – никого – во всей округе – звери, птицы и вот они. Дети и детские друзья все студенты – все учились, жена работала на удалёнке – ну, а он что мог – гулять, да читать, да еду добывать и готовить...

Младший его сын учится в инженерной школе, и он нашёл себе до всякого карантина стаж (то что раньше производственной практикой в Союзе называлось, а как сейчас, не знаю) в Бретани. Над ним все смеялись – дескать, чего это ты так близко от дома, когда можно уехать на практику в дальние страны. А он говорил, что ему кажется интересным то, что он будет делать, и команда симпатичная. И вот же – оказался он со всех сторон в выигрыше. Уехал в Бретань сразу после карантина, и всё ему очень нравится – и люди, и работа... А бедолаги, собиравшиеся в дальние страны, остались без практики...

***
А в лесу нашем появились сойки – совсем не редкие птицы, но почему-то у нас их не было, и вот прилетели, поселились и трещат с сороками целыми днями. Вот бы иволги завелись или (и) щеглы! Иволгу я один раз встретила, просверкала жёлтым пузом над поляной и затерялась в кустах. И щегла один...

(no subject)

Человеки много чему могут научиться у собак.

Вот спит Таня в кресле, хвост закрученный кверху торчит. Ещё не вечер, так что солнце не бьёт в окно слепящей жарой, затопляя комнату, а как-то сбоку мягко пятнает прямоугольником ещё довольно белую после недавней парикмахерской спину в мелких курчашках. Облачко за тополем висит.

А утром по лесу скакала козой, траву щипала, с огромным чёрным лабрадорищем заигрывала, попой вертела, а потом уселась на песок, блюдя девичью честь.

Так и бродим мы с Таней каждый день через раннее лето, и она совершенно не пытается разгадать секрет времён – лес, пруд, белка на дереве, бурундук проскользнул, полоской просверкал.

И никакого тебе завтра и вчера. Одни огромные лопухи.

Ещё киношное.

Когда-то, если и не сто лет назад, дык сорок, и в прошлом, между тем, веке жили мы с Бегемотом в Америке, в городе Провиденсе – столице Род-Айленда – самого маленького штата – просто как мелкое королевство из итальянских сказок, например, то, на которое из-за дерева, выросшего в соседнем королевстве, упала вечная тень. Возле кампуса жили – среди пригородных домиков с газончиками – в многоквартирном двухэтажном доме.

Главная улица кампуса называется Thayer street – там всякие магазинчики, кофе-хаусы и ещё киношка.

И показывали в этой киношке два фильма в цену одного, и часто европейские фильмы шли. Обычно из двух фильмов мы хотели, на самом деле, посмотреть один, но шли, конечно же на оба, – эмигрантская жадность первых лет.

Как-то раз посмотрели мы там фильм « Chère inconnue » с немолодой Симоной Синьоре в главной роли. Мне он понравился, но дело было давно. И вот захотелось его пересмотреть.

Поставил этот фильм Moshé Mizrahi – сходив в Википедию я узнала, что он родился в Александрии, но в 46-ом году в 15 лет перебрался с родителями в Палестину. Израильтянин, жил в Тель-Авиве, преподавал в тель-авивском универе и почему-то часть фильмов снял во Франции. Впрочем, у одного из наших математиков, по происхождению, египетского еврея, родной язык французский. И он мне говорил, что это частая ситуация у египетских евреев.

Я помнила, что действие происходит в приморском городке, и, как мне казалось, я помнила сюжет. На самом деле, помнила я его неправильно. Ну, да не в этом дело.

Действие, в основном, вообще не в городке, а в доме над обрывом, над морем, и только немножко в городке, – а ещё на приморской тропе и на отлИвном пляже...

Начинается фильм с того, что герой глядит в окно в подзорную трубу. И – я немедленно узнала скалы, пляж, на который он глядит – нет, назвать сходу место по имени я не могла – только видела, что это родной, а тогда, в восьмидесятом году, совершенно ещё незнакомый мне Финистер, и не просто Финистер, а – знаю я именно эти скалы, именно этот пляж... Потом место в фильме называют – Sainte Anne de la Palud – хутор в несколько домов – и я тут же хлопнула себя по лбу – и узнала серый каменный дом над морем, где живут герои. Мимо него проходит тропа, по ней герои идут на пикник, и мы по ней ходили, и не один раз...

Фильм очень неплохой. Любящим французское реалистическое кино – о людях-человеках с сочувствием и любовью – вполне стоит посмотреть. Ну, и ради бретонских просторов...

Снят он по книжке. Я пошла в Википедию, поглядеть, что это за книжка – она оказалась английской – « I sent a letter to my love ». Действие в книжке происходит в Уэльсе, в Кардифе. Ну, что ж логично – заменить Уэльс на Бретань – приморские кельтские отчасти родственные места.

И прочитала я биографию авторицы книжки – Bernice Rubens, которая в Википедии начинается с истории её отца. Литовский еврей собрался в начале 20-го века в Америку. Купил билет на пароход, но его обманул какой-то мошенник, и билет его оказался недействительным. Его высадили в Кардифе, где он и остался – фиг с ней, с Америкой. Женился на польской еврейке, тоже оказавшеся какими-то судьбами в Кардифе. Все дети стали музыкантами, кроме вот одной, ставшей писательницей.

На историю эту можно с двух сторон поглядеть – с одной – «евреи, всё евреи, кругом одни евреи», а с другой – как же славно перемешан мир!

оптимистичное

«Трулялинский чуть не пляшет, дирижёрской палкой машет, и усами шевеля распевает тру-ля-ля!»

А ведь на всём скаку остановиться-оглянуться и подумать – увы, не получается никогда.

И вдруг – рраз! И какие в людях открылись неожиданные способности, если не сказать – таланты.

Больше всего я радуюсь музыке по зуму. Как же здорово – оркестры, хоры – люди – каждый у себя, на фоне окон, заоконных деревьев, книжных полок, картинок на стенах – в футболках, в смешных шляпах...

И в сообществе изоизоляция уйма всякого чудесного. Мне очень хочется поучаствовать, но не с моими рУками-крЮками в калашный ряд... У меня валяется фальшивая «Правда», в издании которой Васька принимал большое участие. Так и просится в воссоздание советских времён картины Оскара Рабина про селёдку с водкой на газете...

Люди водят чудесные экскурсии в сети.

Учат самому разному и учатся!

Роскошные рестораны готовят еду для мед. работников в больницах.

А у себя дома вдруг уйма народу стали кухарить с изысками. Говорят, у нас в начале карантина раскупили кухонные принадлежности, и не то, чтоб особо сложные кухонные комбайны, – попросту специализированные ложки-плошки.

Гараж, в котором мы чиним машину, оказывается, всё это карантинное время работал – не с клиентами, а наконец руки дошли до всяких работ, до которых никогда не доходили.

Бретонские наши хозяева вчера написали – открыли все приморские тропы и пляжи – люди на тропах улыбаются при встречах. Только вот вода 13° – написала мне Мари-Этьен – ногами в ней подрыгать можно, а вот купаться...

Де Сантис, "Рим в 11 часов", Росселини, "Генерал делла Ровере"

Продолжая латать дыры, мы посмотрели «Рим в 11 часов» и «Генерала делла Ровере» – каким-то образом мы ухитрились их пропустить сто лет назад, когда они во всяких залах повторного фильма шли.

Первый – смотреть было несомненно интересно, как бывает очень интересно смотреть документальные фильмы. И в очередной раз я подумала о том, как же понятна очарованность Советским Союзом у итальянских коммунистов пятидесятых годов. Как же им хотелось закрыть глаза на то, что полстраны сидит в лагерях, что крестьяне беспаспортные, и жрать в деревне нечего. Ведь в столичной советской жизни была какая-никакая работа, какая-никакая уверенность в завтрашнем дне (если от арестов абстрагироваться) и какая-никакая бесплатная медицина... И это так по-человечески, видя собственные бедствия, – поверить в чужую сказку...

А «Генерал делла Ровере» – фильм, конечно, хороший. Я до сих пор у Росселини видела только «Рим – открытый город», и очень давно. Я сразу вспомнила и манеру строить кадр, очень графично, строго, и медленную чёткую речь. Удивительным образом итальянский у Росселини практически понятный. Очень медленный и пожалуй, очень нейтральный, как с пластинки для изучения языка.

Сначала, пожалуй, скучновато, и очень быстро понимаешь, к чему дело идёт, но втягиваешься, и оказывается, что сюжетную линию ты угадал, а вот смысловую – совсем нет.

Витторио де Сика в главной роли очень хорош, очень достоверен. Правда, в первой ипостаси слишком уж он интеллигентный жулик, очень привлекательный...

А в сухом остатке – меня заинтересовало – а не реплика ли «Профессия репортёр» на «генерала делла Ровере»?

Не мог же Антониони не заметить, что он на территории Росселини, – герой, притворившийся другим человеком, этим другим в конечном счёте и становится, – и в обоих фильмах с неизбежностью погибает, став этим другим...

(no subject)

В юности (сейчас бы сказали, в подростковости – в старших классах), когда, пожалуй, выставки в Эрмитаже отчасти организовывали жизнь, служили точками отсчёта (вот импрессионисты – впервые увиденные паркетчики Кайбота – воздух прозрачным кубом, а вот Гогеновская белая лошадь у ручья, Ван-Гоговский сеятель...) меня преследовало – ну, почему, почему никто не писал отражений в лужах, – и виделся за отражениями такими важный внесловесный смысл.

Потом Тарковский снял «Ностальгию», и итальяский собор отразился в русской луже, и я полюбила фильм. Кстати, не пересматривала и совсем не уверена, что продолжаю его любить.

С появлением цифровиков только ленивый не снимал отражений в лужах. И вообще цифровики очень многое сделали непотребно легко осуществимым, штампованным – вот, скажем, цветы, которые люди когда-то с такой любовью и тщанием снимали на слайды.

Я к чему – сижу-работаю, за окном тополь качает гривой, листья на солнце зелёные с серебром, пожалуй, даже попросту зелёного серебра листья, небо не густой синевы, а разбаленно серо-голубое, вдоль комнаты мимо окна верёвка натянута, а на ней простыни сушатся – и вдруг над линией простынь мимо тополя в серую голубизну – пара попугаев небыстро пролетает. Белая вчера подстриженная и помытая Таня свернулась в красном кресле – и вот всё оно вместе – Таня в кресле, поблекшие простыни в цветах, тополь в зелёном серебре и попугайская пара – щелчок – и в голове возникла картина со всей этой вполне попугайской смесью – мало того – картина в раме на музейной стене. Вот проговорила – и дальше работать.