(no subject)

Выйдя из автобуса, я в осеннем утреннем чуть туманном свете поглядела на зелёный лесистый холм и подумала – а ведь я не знаю, что там – откуда вдруг лесистый холм среди города – в ближнем городском кольце парижских пригородов. А если не брать в расчёт обычной улицы – бетонных пятиэтажек, - а как-то сузить обзор, так и получится, – лесной холм – и кто там живёт?… Впрочем, жить там и в самом деле может кто угодно – лисы, к примеру – что ж не жить.

У заоконного тополя тем временем позолотели листья на концах веток – в середине нет – стал он пёстрым, как нынче волосы красят.

Что в грибной сезон хорошо – это что вглядываешься в каждый лист, в каждую травину. Вот вчера долго смотрела на ландышевую красную ягоду над пожелтелым листом.

Сегодня, благодаря разговору с Олей Смирновой olga_smir, я перечитала у Казакова «Осень в дубовых лесах» – Оле захотела дать ссылку, а заодно уж и прочла. И вот же – в 61-ом году написано, мне 7 лет, значит, было.

Не бог весть что, не великая литература, но всё так же подкатывает к горлу.

«…Аллея круто уходила вниз по скату, свет в окне моего дома скоро пропал, потом и аллея кончилась, пошли беспорядочные кусты, дубняк и елки. По ведру щелкали последние высокие ромашки, кончики еловых лап, какие-то голые прутики, и то глухо, то звонко раздавалось: "Бум! Бум!" - и далеко было слышно в тишине.»

В нашем лесу народ собирает каштаны, и делается обидно, что я их не люблю, и даже хочется посмотреть, как их правильно готовить – может, я чего не понимаю.

Вот же – белые весенние свечки каштанов на Большом Васильевского, розовые свечки в апреле возле Нотр Дам, – блестящие каштаны вылезают из расколовшихся зелёных коробочек с шипами – под ногами в нашем лесу.

(no subject)

Какой русский не любит быстрой езды и не может не отметить осень фотографиями грибов? Это буду я. Быстрой езды не люблю совсем, а каждую осень думаю - ну, зачем я снимаю грибы ? - и всё равно снимаю.







Collapse )

(no subject)

Из окна машины я увидела, как в полном безветрии с размахом раскачивается ветка одного из дубов, которыми обсажена улица, – и надо же – там сидела, спрятавшись в листве, мощная гугутка – не просто сидела, а жёлудь ела. Стало мне понятно, зачем у нас вместо моей любимой белой акации, погибшей, когда порушили каменный сарай, к которому она прислонилась, посадили волосатые дубы – надо ж кормить гугуток и попугаев. Правда, попугаи на моих глазах только ягоды ели с какого-то розоцветного дерева.

А пару дней назад на пруду я увидела цаплю с серебристой рыбиной в клюве. Завидев нас, цапля взмахнула крыльями, и в несколько взмахов оказалась на другом берегу. Рыбину она так и держала в клюве. Небось, хотела поужинать в своё удовольствие. «Где обедал воробей»?

Когда-то собака Нюша шла домой с рыбиной во рту – хвост и голова свисали по разным сторонам пасти. Нюша поймала её не сама, ей она досталась уже бездыханной на мелководье, – кто знает, какая беда с рыбкой приключилось. Люди на Нюшу пальцами показывали: «Смотрите-смотрите, собака рыбу несёт». Мы сопровождали Нюшу с папой и с Васькой, и нам было неудобно, но Нюша – собака решительная и самостоятельная рыбу не отдавала. Дома она даже отказалась обменять рыбину на печенье – раскусила, заглотила – была такова.

Живёшь-живёшь – до всего доживёшь. Цапли, сороки-белобоки, сияющие попугаи, бакланы – сказочные звери моего детства...

(no subject)

Как по много раз каждую осень, я чистила грибы – чистила и чистила – в одну кучу – на соленье, в другую белые на суп, в третью на жарёху подберёзовики, красные, маслята.

На жарёху я их не мою – аккуратненько-аккуратненько бумажным полотенцем отскребала налипший песок, руками отклеивала прицепившиеся листики – исключительно задумчивое занятие.

Вот я и вспомнила, как за пару дней до того в автобусе в утренней передаче по France culture слушала американского то ли историка, то ли философа, имени которого не запомнила – не больно-то он меня заинтересовал – про то, что золотым веком человечества было давнее время охоты и собирательства – а с началом земледелия начал человек природу изничтожать. С большой завистью говорил он о том, что тот охотник-собиратель работал всего-то 19 часов в неделю (откуда он это знает?), что трудились только взрослые, и что всё остальное время было посвящено досугу (каков, интересно, был досуг охотников и собирателей?).

Но самое замечательное – это что труд охотников и собирателей – это ведь наш досуг – вот ведь что – рыбалка, например. Ностальгия по детству человечества звучала в каждом слове этого философа!

Ногтями отлепляешь крошечный жёлтый листок от подберёзовой шляпки….

***
В одном из моих любимых рассказов – в Битовском «Бездельнике» - «хорошая работа – шкафы таскать»

Утром, пока я ждала автобуса, по газону ходил уборщик в яркой куртке и аккуратно подцеплял бумажки чем-то похожим на вилы – отправлял их в мешок. Тоже задумчивая работа… Хуже, конечно, чем цветы на клумбы сажать…

***
А осень уже устроилась с удобством, расселась – до зимы, выгнав лето. Вечером в кафе на площади Контрэскарп включили электрические обогревалки, и сидя за уличным столиком со стаканом холодного пива, спиной к стене, возле которой обогревалка, особенно остро она чувствовалась, осень, – спина греется, а коленям холодно.

Вот и первые в учебном году каникулы приближаются – в начале ноября, и время изменится на зимнее.

А сегодня нам с Таней повезло – мы в лесу встретили мужика с аж четырьмя бассетами – очень приветливыми – мне удалось подержать в руках их лопушные уши. Как же повезло мировому собачеству, а не только человечеству, что нынче столько народу хоть пару дней в неделю работают из дома…

В лесу Рамбуйе

***
Осенний лес... Вот он опять осенний.
Листва постелена мягко и многослойно,
Шуршанье отдалённым эхом звучит, спокойным и чистым...

Только всего-то – свернуть с тропинки – и потерять направленье,
Как вдруг найдёшь совсем другое небо и другие листья!

А потом так же случайно выйдешь на свою дорожку,
С которой сдуло листву – была... и нету!
Да правда ли, что появился тот лес
и сгинул так внезапно, так незнакомо
В нескольких шагах от привычной тропинки?
И вдруг захлопнулось это зеркальное подобие света,
Но ведь ни ворот, ни дверей у леса!
Однако захлопнулось что-то –
Как дверь несуществовавшего дома!

Вот так же проходишь в каком-то музее за залом зал –
Вдруг захочешь вернуться в начало из середины...
Но распахнётся снова тяжёлая дверь – а за
Окажутся совсем другие картины:
Был Леонардо, а вдруг – Ренуар и Дега!
Где же то, что ты так недавно и несомненно видал?
Или ложная память на миг свою дверь приоткрыла?
Только затем, чтобы понял ты:
Что и лес тот, и живопись – куда-то к чертям на рога!
А это, сверкнувшее, вовсе не возвращеньем было!

22 октября 2011


Мы с Васькой и с Катей как-то в нашем лесу сошли с дорожки и зашли почти в чащобу.
А вот вчера в Рамбуйе.

DSC05949



DSC05954



DSC05964
Collapse )

Алексей Иванов, «Блуда и мудо»

Я очень люблю географа, пропившего глобус. Если бы книжка «Блуда и мудо» появилась до него, я бы сказала, что это подмалёвки к географу, но ведь последовательность противоположная.

Читала я эту книгу местами с удовольствием, местами с раздражением. С удовольствием там, где погружалась в «географа» – с сочувствием и нежностью. С раздражением от выебона – дурацких аббревиатур, которыми герой обозначает важные для него понятия – смысла нету в том, чтоб играть с читателем в игру – запомни, как аббревиатура расшифровывается, или возвращайся назад и ищи в тексте. Будто западло написать роман о людях без искусственной его модернизации – словечка в простоте не сказать, не побрякивая колокольчиками. Но это бы ещё ничего – всерьёз я раздражалась от психологических неувязок, без которых не получился бы сюжет. И уж совсем невыносимая у этой книги концовка – надо было что-то придумать, чтоб завершить – и вот получайте бессмысленный, но громкий с литаврами трагический финал.

На самом деле, мне очень обидно, потому что когда без дураков Иванов пишет про людей, про детей, про лес и реку, – получается нежно и подлинно… А эта книга, на мой взгляд, не получилась.

(no subject)

Осень подкралась на мягких лапах – жарко-жарко-жарко – и паф – натягиваешь куртку.

Правда, сегодня удалось нам с Лионелем посидеть за уличным столиком на маленькой улочке недалеко от Монпарнаса под крапающим дождём под большим кафешным зонтиком, – поесть блинов, запивая сидром. Небось, когда встретимся в середине дня в следующий раз, придётся забираться внутрь – впрочем, обогревалки поставят.

Когда я возвращалась домой, в палисадниках пахло прибитой пылью, и тянули головы из-за заборов эти всякую осень цветущие громадные жёлтые ромашкоподобные цветы.

У Эйфелевой башни пути электричек расходятся – те, кто к нам, катятся по левому берегу вдоль реки, а кто не к нам – те по железнодорожному мосту уходят на правый берег. На платформе пишут, куда идёт поезд. Остановки у нас не объявляют голосом, они в вагоне высвечиваются на табло.

И вдруг у Эйфелевой башни машинист явно по собственному почину сообщил, что поезд наш идёт в Версаль, чтоб если кому в другую сторону, те бы вылезти не забыли, следующего ждали… Приветливый такой машинист.

Один раз я зазевалась, влезла не в тот поезд, опомнилась на мосту. Пришлось вылезать, ехать остановку обратно, переходить на другую платформу. Напротив меня сидела тётенька с белым небольшим пуделем, он важно разлёгся на сиденье. Февральским ночным вечером.

В тот вечер умерла Катя. Я пришла домой, позвала её, а она не вышла. Она умерла в своей постели – за креслом, там, где все собаки считают, что конура – уютный безопасный угол… Васька был дома. Он сидел за столом в другой комнате, работал. Катя ничего не сказала. Просто умерла. А Ваське оставался месяц.

Самая близкая мне философия – если ты держишь вожжи, не отпускаешь ни на секунду, не теряешь из поля зрения, не забываешь как следует беспокоиться – беда не случится, стоит отпустить – случается. Ну, а ещё «Тлён» – крылечко существует, пока есть кому на него выходить.

Я подобрала в лесу кленовый лист, жёлтый, с зелёными прожилками. Но не погладила, как когда-то мы гладили утюгом – вот и лежит он скукожившийся у меня на столе возле компа.

29 сентября. День рожденья. 91 год

День рожденья

Провалиться со свистом – вот, в 91-ый год, когда на площади возле Бобура на чёрной доске отщёлкивались белые секунды до 2000-го. Их оставалось так много, что было очевидно, что 2000-ный никогда не наступит.

Впрочем, может, в 91-ом ещё и секунды не отщёлкивались…

***
А ты представь себе, что вот вчера,
Не задохнувшись ни на миг от бега,
В незапертые двери со двора
Ввалюсь я, не очистив лыж от снега,
Что время обратимое – не бред,
И неизвестно, будут или были
Те годы, что, засыпав белый след,
Мне целый мир однажды подарили;

И горизонта тесная петля
Не расползлась, а лопнула мгновенно:
Снежком и Штраусом мелькнула Вена,
И вдоль дорог помчались тополя...
......................
А клёны превращаются в платаны,
Порастеряв кору коротких лет;
В белоколонный лондонский рассвет
Врываются парижские каштаны,
В лиловой дымке флорентийских гор
Кирпичный Амстердам возникнет разом,
А блики на аркадах Амбуаза
Развеселят пустынный Эльсинор...

Всё потому, что время это дом,
Где завтра и вчера живут не ссорясь,
Где даже ненаписанную повесть
Прочтёшь уже с началом и с концом,
Что снежный вечер был в начале дня,
Что стоит только оттолкнуться резче,
Как тут же самому себе навстречу
Направит та же самая лыжня.

1991

150459_900 мы с Васькой на Луаре



150268_900 мы с Васькой в Медоне

(no subject)

Пролились рваные тучи. И попугаи мимо окон просверкали зеленью на закате.

А в лесу уже простучали по темечку жёлуди, и мягко шлёпаются на землю каштаны в зелёных коробочках, – коробочки трещат по шву – и нате вам весёлый блестящий каштанчик.

Чего ж удивляться, что темнеет в восемь?

Мелькают картинки у меня на компе – раз в пять минут меняются – и по-разному на двух экранах. Иногда отодвигаю открытые окошки, чтоб поглядеть на собственные фотки.

В этих захваченных остановленных мгновеньях та же странность, что в старых картинах.

«С портрета Рокотова снова смотрела Струйская на нас». А на меня вот смотрит собака Катя, и чёрная шерсть у неё на голове и на спине смешно торчит неприглаженая нечёсаная. И волны пошипывают у самых собачьих лап.

Гигантские песочные часы, отмеряющие мировое время – шлёпаются капли в колодец –а там и динозавр Додик, и Струйская, и ньюфиха Катя.

А мне осталась двумерная картинка, да скрип песка на зубах.



В 2011-ом мы с Васькой сентябрьским вечером по нашему лесу шли

ПОД ГРОХОТ ЖЕЛУДЕЙ

Что за барабанная дробь в лесу,
Всё неодолимей и всё сильней?
Ведь каштаны в своих зелёных и влажных кафтанах
Обыкновенно шлёпаются так мягко!
А этот грохот пробивает листву –
Жёсткий ливень из желудей.
Ну да, просто в этом лесу
Больше дубов, чем каштанов,

Этот стук желудей по сухой земле
Мне напомнил тот барабанно рассыпанный стук
Двухсотграммовых зажигательных бомб
По железным крышам Питера в дни блокады...

А сегодняшний подпарижский солнечный вечер
Уж никак не родственник той зимней мгле,
Со стрельбой зениток
И всем прочим, что скорее свойственно аду.

От него давно не осталось ни следов, ни примет,
Да и какая, впрочем, о том сегодня забота?
Ну, наступит зима,
Ну, бесшумный и ласковый снег-свет
Наискось перечеркнёт жёлтые фонари,
Так же беззлобно, как перечёркивают
Незыблемое и устоявшееся что-то...

Да и непонятно, к чему
Шумы один от другого стараемся мы отличить,
Ведь это не строки стихов и не музыкальные фразы –
Просто хаосы – разные!
А различить их – вроде подачки любопытству праздному –
Ведь важней сказать хоть кому-нибудь,
Что понятие различать
Есть частица понятия жить.

3 октября 2011

(no subject)

Жарким осенним на глазах пасмурнеющим днём на речке Иветте и в соседних с ней полях.
Мчащуюся по полю фазаниху я не сняла, лень аппарат было из рюкзака доставать. А Таня, которая что-то позади нас в канаве изучала, её и не заметила. Только унюхала потом и нос почти в землю врыла.

DSC05830



DSC05836



DSC05841
Collapse )