(no subject)

Наш домик – бывшая овчарня, перестроенная, естественно, – со всеми удобствами. Наверху две спальни, ванная и сортир, внизу гостиная с раскладным диваном и огромным столом, на котором компы и экраны вольготно живут, и просторная кухня, там стол, за ним человек шесть с удобствами помещаются. В моей спальне ещё и рабочий стол, занятия по тимсу и совещания очень даже удобно оттуда проводить.

Но кой-чего осталось от бывшей овчарни – очень маленький сортир, и там заглублённое окошко в толстенной каменной стене. Тут всё строили с толстыми стенами – зимой от холода, летом от жары. Из-за того, что стенка такая мощная, снаружи образовался, как в старых замках бывает, такой туннельчик на толщину стены. В туннельчик этот вечно ветер залетает и через стекло ощутимо дует, а у ж в мистраль совсем сильно.

И вот утром захожу я пописать и какие-то звуки из окошка невнятные слышу. Смотрю – передо мной в туннельчике толстая птичья спина – коричневато-пёстрая, всё окошко заслонила. Я застываю – думаю, кто! И тут ко мне поворачивается голова – ястреб смотрит на меня – внимания, может, и не ноль, но презрения точно не фунт, а целый килограмм! В нескольких от меня сантиметрах за тоненьким стеклом. Показать его Бегемоту я не успела – улетел. Немного повисел над полем тимьяна и скрылся с глаз. Но тут уж точно – не с глаз долой, из сердца вон. Прилетай ещё, ястребушка!

(no subject)

Над дорогой, над полем парит тополиный пух. Он очень удивляет, непонятно, откуда этот пух берётся, вроде бы нет тополей – вязы, дубы, одичалая сирень.

А пух в воздухе перед глазами качается, и если руку протянуть, иногда комочек удаётся ухватить. Откуда? Не из густой же небесной синевы.

В конце концов замечаешь – есть, есть тополя со стволами, оплетёнными плющом, чуть в стороне от дорожки, по которой я тороплюсь в Турдэг на рынок. За канавой, за сиренью, которая тоже за канавой – тополя в дубовом-вязовом лесу.

Знакомого ньюфа даже не приходится подзывать, он лежит у самых ворот, и тут же протягивает мне нос между железными прутьями.

Очень весёлый Турдэг в солнечный рыночный день. Кто-то уже и розовое вино пьёт – у самого рынка деревянная будочка, торгующая вином и бутербродами.

Обратно, кроме полного рюкзака, из которого торчит зелёный лук, тащу ещё два мешка – ну, клубнику в рюкзак не засунешь, и оливковую намазку в тонкостенной коробочке.

И опять пух, и сирень, и вороны чего-то собрались гурьбой на поле овса.

А виноградники голые – ряды лир. Те, что постарше – крепкие узловатые многослужившие лиры, и новенькие тоненькие лиры – только посаженные лозы. И на некоторых проклюнулись первые листочки.

И яблоня перед дверью, в ней шмели с пчёлами путаются.

В этом мире, где множатся дыры, где я восемь лет без Васьки, где громоздятся протыри и потери, бредёшь по дороге, и солнце греет плечи, и поводишь носом в смеси запахов, и знаешь, что беду руками не развести, и всё когда-нибудь плохо кончается, – и бормочешь – щастье.

(no subject)

В пасмурную субботу мы не пошли на хребет, вообще поленились отъезжать на машине, а бродили по дорожкам-тропинкам среди виноградников, полей, деревенек, перелесков. Долго бродили, пять часов, телефон утверждал, что 23 километра пробрели.

DSC02598



DSC02601



DSC02604

Collapse )

(no subject)

В моём любимом кооперативном магазине, куда Франсуа сдаёт виноград и всякие травки, он, когда мы только приехали, велел нам взять впрок спаржу, потому что ожидаются ночные заморозки.

И вправду позавчера ночью было -2. Это после жары-то. По всей Европе несколько дней холодов. На виноградниках по всей Франции жгли костры, и даже просто горящие свечки расставляли, огороды укрыли полиэтиленом.

Потеплело уже. И сегодня в этом самом магазине, куда я зашла за альпийским сырым молоком, которое по пятницам привозят из соседнего департамента, народ заморозки вдумчиво обсуждал. Страшней всего они абрикосам, которые рано цвели, и уже завязались маленькие абрикосики, и оказывается, когда морозит цветы – это не так опасно, как когда морозит юные фрукты, и они делаются посерёдке не зелёными, а чёрными.

И я вдруг вспомнила один из моих любимых чеховских рассказов – «Чёрного монаха». Там ведь начинается с заморозков, и как ночью в саду стелется дым по земле, спасая цветущие фруктовые деревья от утренника…

Как же мир сцепляется крючками, и плетётся ткань – каждому своя.

В стекле отражается люстра, и бьётся о стекло снаружи серый ночной мотылёк.

(no subject)

Память моя зовётся Осла Белла.

Вот Машка одержима справедливой страстью – каждое растение надо назвать. Всего живого, да и неживого, нужно знать истинное имя.

Во всех наших путешествиях она докапывалась до имён встреченных растений – фотографировала их, помещала фотографии в разные сообщества, где можно было встретить знающих людей.

А у меня эта страсть к называнию длилась несколько лет в детстве, когда мы жили в обнимку с определителем Нейштадта – считали тычинки, разбирались в том, верхняя завязь или нижняя, и есть ли шпорец. В результате мы познакомились по имени практически со всеми встреченными растениями. Но знакомились мы с ними в ленинградской области!

Во Франции я повстречалась ещё и с растениями, которых не знает Нейштадт, посвящённый русской средней полосе. Я попыталась найти похожую на определитель Нейштадта книгу, – чтоб она была устроена как экспертная система, которая ведёт определяющего от пункта к пункту в зависимости от ответа на предыдущий вопрос («да, нет, неизвестно»), но, увы, похоже, что таких книжек больше нет. Не считают нынче тычинки, – на фотки вместо того смотрят.

Поставила я на телефон определитель растений по фоткам, но не научилась им пользоваться, потому что ужасно ленива – ненавижу разбираться во всяких приложениях и программах. Ну, недавно всё-таки мне указала Маринка, что я, идиотка, просто не нажимаю на галочку, чтоб фотку записать, и поэтому всё теряю...

И теперь решила я, что пора начать вежливо раскланиваться с растущим вокруг, обращаясь ко всем по имени.

И вот я познакомилась с белыми цветами в соцветьях с латинским названием Ornithógalum, а по-русски птицемлечники – попросту перевод.

Н, и почему этот цветок назвали птичьим молоком? За очень белый цвет? Никто не знает, по-крайней мере, википедия не ведает. По-английски они выспренно зовутся звёздами Вифлеема, а по-немецки – молочными звёздами. И правда, каждый цветочек как звезда.

Я радостно всё это читала, чтоб Машке рассказать, а оказалось, что моя Осла Белла – экая позорница – всё забыла. «Здрасти, приехали – Машка мне сказала – мы ж уже этот птицемлечник определили один раз.»

Я огорчилась, что Осла Белла такая ненадёжная свинья, и пошла дальше читать, чтоб уж на этот раз запомнить.

По-француски эти молочные звёздочки – кокетливо называются dame de Onze Heures, потому что открываются они днём и закрываются вечером.
Но самое занимательное вот в чём: одиннадцатичасовая дама излечивает от чёрной меланхолии, помогает пережить беду, справиться с горем и не впасть в окончательное уныние. Маленькая такая бутылочка изображена на сайте производителя снадобий «Elicsir». Накапал 4 капли в любое питьё – и жизнь повернётся румяным боком!

«Капли датского короля пейте, кавалеры!»

DSC02565