(no subject)

Дождь такой январский на зелёной траве. Голые косматые яблони трясут головами, выстроившись в ряд вдоль деревенской подпарижской дороги.

Эти струи, такие заметные в тёмно-сером воздухе. Будто дождь этот что-то отчёркивал в огромной книге.

И правда – гигантская книга с картинками – а где-то и дикарь в пирогу садится. Впрочем, классику придётся если не сжечь, так хотя бы переписать, чтоб убрать незаконные слова, – какой такой дикарь?!

Да в огромной книге, где и снег, и дождь, и солнце – и всё одновременно, стоит только соединиться по скайпу, зуму, или ещё чему.

А на облаке сидит мужичище – вроде моего когда-то в детстве самого любимого Зевса в Эрмитаже. Что мне за дело, что он римская копия? Сидит торжественно на кресле (на троне?) с курчавой бородищей. Красавец! Сидит на облаке, трубочку покуривает, огромную книжку листает.

***

Я стояла у окна и глядела в горящие разноцветные окна дома напротив. Что внутри комнат, не разглядеть, – далеко.

Месяца не прошло с тех пор, как вечером, последним аккордом дня я открывала дверь и выходила хоть на полминуты посмотреть на звёзды. Таня пописать, а я – глянуть в мохнатое от звёзд небо. Иногда какая-нибудь птица что-то проговаривала. Дышало рядом поле чабреца. И мир вне меня обволакивал нежностью, принимал, утешал, разрешал быть…

Последняя прогулка нашей Буси Исаковны

Она свезла нас погулять к деревне Grambois, стоящей на верхушке лесного холма километрах в десяти от дома. И как благородная довезла нас обратно домой. Не завелась и испустила дух Буся Исаковна на следующее утро.

Я забыла аппарат, так что лес и дальние снежные горки сняла телефоном.


IMG_20201225_133300



IMG_20201225_144528



IMG_20201225_133312

Collapse )

(no subject)

Утром пошёл снег. Сначала мелкие белые точечки, еле заметные, медленно поворачивались в сером небе. Потом точечки незаметно превратились в белые комочки, и заплясали они быстрей, а потом повалил снег, падал на зелёную траву. Появились пешеходы под зонтиками.

Собачий праздник в лесу – схватить снежок в пасть – не радость ли!

«засыплет снег дороги, завалит скаты крыш…»

Машка сказала когда-то: «человек живёт и портится».

И правда. Ну, ладно, помирать надо, чтоб место другим уступить. Тут уж не попишешь.

Но почему порченым-то помирать? Чтоб не так обидно?

«деревья и ограды уходят в даль, во мглу…»

В зеркало смотришь? Разве ж я? Вот на лохматой фотке в чёрно-белом свитере в 18 лет – я, я, я! И в 37 – я, вот тут с Васькой и собакой Нюшей в кафе в Бретани…

Я очень хорошо видела – на дорожных плакатах надписи читала, в полутьме книжки в электричке. А потом вдруг стало трудно читать – вглядываться и тереть глаза. Первый в жизни поход к офтальмологу – ему тогда было почти 80 – «ну чего, говорит, против природы вы собрались попереть?!» Ну, конечно ж, собралась!

Нет бы ехать на этом временнОм эскалаторе – не вверх – плоско, как часто в аэропортах, и ехать собой – не чужой в зеркале тётей.

Всё своё ношу с собой – вот и живут – и где только помещаются, дрожат маревом вокруг меня, наступают друг другу на пятки дни и вечера, – и хлюпающая грязь под ногами зимой в овощном на углу Детской улицы, и обрезанные тополиные ветки на Большом, и площадь Испании – под слабым дождиком кадки с азалиями, и мы с Васькой целуемся нашим первым новогодним утром на просвистанной ветром улице у рынка в Медоне… И мы в полутёмной Нотр Дам перед Рождеством, и орган негромкий. И Синявский в тёмной машине, мы домой их отвозим, и Синявский истории рассказывает. Корова Лила в Бретани за забором. Лабрадор на улице Grande armée возле магазина мотоциклов. Васька в кресле, Васька в кресле… И запах брезентовой палатки, и белая ночь, и тёмная вода в Берестовом озере. И мимоза в феврале в Провансе. Васька в кресле, Васька в кресле…

А навстречу какой-нибудь прохожий – вот хоть тот, что весной фотографировал цветущие вишни – а как их не фотографировать? Они-то не портятся – всё те же каждой весной… И вокруг прохожего в его прозрачном коконе – чего только нету… И как не путаются, не сцепляются наши дрожащие марева? А иногда вдруг пересекутся…

Снег к вечеру перестал. Холодные в снегу розы. «Плещут в декабре» – и в январе тоже. А в феврале затихают до апреля.

Январь за серединой… Самый длинный, самый безжалостный месяц года.

Опять провансальское, чтоб не валялось просто так.

Лес возле ближней деревни Бастидонны, которую мы с Машкой зовём Бастиндой.

А когда домой вернулись, обнаружили гостя на нашем лугу. Он был не один. Его двуногий брат фотографировал за лугом устроился с фотоаппаратом.

DSC02252



DSC02253



DSC02255

Collapse )

(no subject)

Неделю назад я посетила своего горячо любимого хиропрактика Брюно, который к тому же мой любимый актёр в самодеятельном театре.

Я ему совершенно честно сказала, что мне в Провансе для полного комфорта не хватало – его-любимого, чтоб моими хрящиками раз в месяц похрустел, компьютерного кресла и второго компьютерного экрана.

Как водится, он свернул мне шею влево, потом свернул шею вправо, – и я увидела небо в алмазах.

Ну, а потом мы поболтали. Знакомы мы не тыщу лет, но близко к тому – с начала века. Так что я много слышала про его троих сыновей. Как старший Тибо повторил год в prépa, потому что не прошёл по конкурсу в милую его сердцу école Centrale. И как он на следующий год прошёл в Политехническую школу, и пошёл туда, потому что от такого не отказываются, хоть душа его и лежала скорей к école Centrale.

И как средний Эдуар не знал совсем, что он собирается делать после того, как в Аргентине, где он был со скаутами, оказался в автобусе, который свалился с дороги. Погибла его подруга, он остался невредим.

Третий сын Поль, с подростковости ездивший со скорой помощью, не понимал, как он может стать не врачом, но не прошёл в медицинскую школу по конкурсу. Как бОльшей части поступающих туда приходится, он повторил подготовительный год, в первый раз немного недобрав баллов, а на следующий год он опять чуть-чуть недобрал – неправильно ответил на какой-то совсем не медицинский вопрос. Он к тому же сдавал экзамены с температурой 39, с мононуклеозом… Ну, и Поль пошёл в инженерную школу, к нашим конкурентам.



Кажется, впервые в разговоре о сыновьях Брюно просто цвёл – с удовольствием хвастался.

Тибо, закончив Политехническую школу, отправился в сети на форум молодых предпринимателей и нашёл там врача, который пытался отыскать информатика, чтоб вместе создать прибор для обучения ходить после травмы или болезни. Для стариков очень важный прибор. Дорожка, а перед носом экран, а сейчас ещё и каски для виртуальной реальности используются. Человек идёт, обходя препятствия, – по лесу идёт, по горам, по городу. Брюно мне видео показал. Должно быть здорово. Особенно, если представить себе стариков, которые вовсе на улицу, может, не выходят.

Эдуар, окончив пристойную коммерческую школу, принял участие в создание стартапа, который работает, в основном, с большими фирмами, помогая им придумывать и организовывать проекты, в которых так или иначе участвуют, если не все, то многие сотрудники. Брюно показал мне фотку, где с десяток радостно ухмыляющихся молодых людей.

Среди фирм, с которыми их стартап работал, Софитель – большая гостиничная сеть. Там организовали конкурс проектов. Выиграл проект одной уборщицы. Она предложила почти неиспользованные кусочки мыла, оставшиеся в номерах, собирать, переплавлять и стирать этим мылом постельное бельё.

В какой-то ещё большой фирме собственными силами организовали техобслуживание велосипедов, на которых сотрудники на работу ездят.

А Поль – не Иван-дурак, конечно, – просто третий сын, прошлой осенью, год с лишним назад проявил некоторые свойства Ивана-дурака. Может, у всех третьих сыновей они есть? Год назад он был на четвёртом курсе, а у всех четверокурсников весенне-летняя стажировка длиной минимум в три месяца, а можно больше. Студенты очень любят находить себе что-нибудь в дальних странах. А Поль нашёл себе стажировку в Бретани в маленькой компании, занимающейся роботикой. Сокурсники над ним смеялись – смеётся, как известно, тот, кто смеётся последним. Поль спокойно отправился на стаж в Бретань, а остальные остались дома и в панике искали хоть что-то…

Ну, и летом, после окончания, Поль собирается вернуться в ту же компанию. Они активно развиваются, что-то в Париже тоже открылось, и Поль будет работать между Парижем и Бретанью.

Брюно мне всё это рассказывал с таким удовольствием – шутка ли – вроде как можно выдохнуть.. А старший ещё и жениться осенью собирается – конечно же, на умнице и красавице.

(no subject)

Январский предзакатный лес, глазастый пруд, маленький штрудель-яблочный пирог. И Сильвия Плат в Васькином исполнении.


СЛОВА

Удары
Топоров, и деревья звенят всё сильней.
Эхо за эхом –
Разбегается в стороны топот коней.

Сок сосен – как слёзы,
Он хлещет уже водопадом,
Чтобы озеро скрыло скалы
И снова зеркалом стало.
А рядом –

Белый череп когдатошней жизни.
Зелёными сорняками
Его заплетает трава...

Через годы и годы
На дороге встречаю всё те же слова.

Но они постарели...
Вроде так же копыта стучат,
И разносится топот, совсем как тогда...
А на самом деле
Эту жизнь направляют
Неподвижные звёзды со дна пруда.


DSC02411



Collapse )



DSC02419



DSC02422

(no subject)

А ещё думала я, гуляя с Таней вокруг пруда, что у каждого из нас есть такие живущие внутри нас картинки, смысл которых уходит далеко за рамки того, что мы перед мысленным взором видим, или например, видим в реале и сопоставляем с мысленным. И что иногда картинки у людей могут совпадать, а внутренний их смысл оказываться совершенно разным.

Когда-то я очень полюбила «Непереносимую лёгкость бытия». Кундеровские другие книги я не люблю совсем. А тут – да за одно название… Так часто я ощущаю его предельную точность.

Одна из двух главных героинь, художница, рассуждает там про свою китчевую внутреннюю картинку – лужайка перед домом, и дети туда выбегают.

Картинка с лужайкой совсем прямолинейная, неинтересная, и в самом деле китчевая. Впрочем, слово это мы употребляем по делу и не по делу, как когда-то слово «мещанство»

Если полистать внутреннюю книгу, чего там только не найдётся, каких носов и хвостов...

Наверно, я стала об этом думать, посмотрев одну из фотоподборок Димы Бавильского. У него очень часто возникают пустые рельсы. И я подумала, что их ведь можно интерпретировать совсем по-разному, – поезд, которого ждёшь, поезд, который уже ушёл, – самые простые две интерпретации. Для меня пустые рельсы – всегда печальны, – несбывшееся обещание? ожидание собственного прошлого? Для меня пустые рельсы – никогда не взгляд в будущее. У Миядзаки – рельсы по воде…

И ещё падающий снег – полог, за которым – собственная жизнь? Те-кто-не-вернётся?

Мы с Джейком когда-то во Флоренции не купили картину, увиденную в окне галереи – La Nevicata она называлась. Галерея была закрыта, а на следующий день мы уезжали. И слово очень мне понравилось, не только картинка. Впрочем, снегопад – слово не хуже…

У Ишмаэля

(no subject)

Шли мы с Таней вокруг пруда, на солнце в облачных дырках глядели – иногда сквозь ветки, а иногда сквозь воду. Потом стало очень медленно смеркаться.

Думала я почему-то о двух никак не связанных вещах – перескакивая с одной на другую… О «новой этике» и об отпечатанных на сетчатке картинках и их символическом значении – личном и общем. Где имение и где вода? Почему Фома с Ерёмой? А хрен знает…

Про новую этику знаю, почему думала, – пост вчера у Любы Гуровой прочитала.

Запишу – не для споров – смысла в них обычно нет – будто разговариваешь со своей льдины с человеком на другой, и льдины всё дальше разъезжаются, и уже и не слышно друг друга, одно эхо, да слабый взмах руки.

Вот жило человечество много веков, по-разному, – с грязью, с кровью, с альтруизмом, с подвигами, с экстазом, с литературой, с искусством… Со всем на свете.

И постепенно вырабатывалась гуманистическая этика – с человеком – очень разным человеком, со всей его грязью, кровью, потрохами, дурными мыслями, альтруизмом, любовью – с человеком Петей, Васей, Машей – в центре. С таким как есть человеком, с тем, что «мы все вышли из Шинели», с ужасной жалостью к человеку, с «над вымыслом слезами обольюсь»… С совершенно немыслимым грехом доносительства, когда Фёдор Михалыч высказывал сомнения в том, что зная о готовящемся теракте, он бы смог донести…

И тут большевики – буржуазный гуманизм они заклеймили, мораль стала классовой, интерес к отдельному человеку угас, интерес стал групповой, классовый, а классы – хорошие, похуже и вовсе плохие… Доносить стало хорошо и правильно.

Прошло некоторое время…

И тут – новая этика. Доносить – отлично. Интересны не Петя, Вася. Маша с их грязью, кровью, любовью и ненавистью, а группы, к которым они принадлежат – по расе, по сексуальной ориентации, ещё, наверно, по какому-нибудь кочану, или кочерыжке… Есть жертвы, а есть обидчики. Жертвы правы всегда и во всём, и жертвой можно самого себя назначить. А кто не согласен – тот занимается victimblaming.

И большевики, и новые моралисты борются с совершенно реальной несправедливостью. Большевики в начале двадцатого века боролись с огромной несправедливостью – общество было закрытым, социальный лифт работал из рук вон плохо, и главное, как ценность вовсе не декларировался. Вырваться из своей по рождению социальной среды было фантастически трудно. В современном мире в разы проще…

В гуманистической идеологии человек в идеале прежде всего отвечает за себя сам, и за других, с ним связанных, и вину ищет прежде всего свою. Типичный вопрос человека гуманистической этики: где, что я сделал не так? Просыпаться ночью от чувства вины – нормальное дело. Искать, не где перед тобой виноваты, а где ты виноват.

В новой этике – ищи обидчика – конкретного, или общество.

В гуманистической этике – слишком серьёзное к себе отношение – грех. В новой – её основа.

В гуманистической этике детям рассказывают о чужих страданиях, и сочувствие вырабатывается через боль, через реальное со-чувствие.

В новой – от боли надо ограждать…

Ладно, я завожусь и морализирую – не статью ж пишу, и не на спор нарываюсь, упаси боже, только не на спор – «бессмысленный и беспощадный»…

В стране, образовавшейся в результате победы большевизма, я жила первые 25 лет жизни. До победы новой этики я не доживу, она ещё не завтра.

И я известный оптимист – и на новую этику найдётся проруха – придёт следующее поколение, и возможно, протянет руку нам, и мы в могилах посмеёмся-похрюкаем от удовольствия.

Большевики загубили уйму народа. Новые моралисты не убили никого, и жизнь испортили всего лишь считанным людям. И при этом у меня шевелится сочувствие к большевизму, и никакого к новой этике. Наверно, потому, что большевики боль знали, что за свои идеи готовы они были платить – правда, увы, жизнями не только своими, но и своими тоже. Их схематический человек в схематическом мире хотел сломать человека реального – как Бармалей из Айболита 66 – «я вас всех счастливыми сделаю». В новой этике схематический представитель схематической группы не о счастье печётся, а о вполне буржуазном благополучии…

***
Да, просто для уточнения – по не-сегодняшним представлениям я левых взглядов – в собственно, главном для меня смысле – всех надо лечить и учить, всем, рождённым в плохой социальной среде, необходимо всячески помогать из неё выдраться. Я безусловно за фору при поступлении – не по цвету кожи, не по полу, не по сексуальной ориентации, а для способных выходцев из плохих школ плохих районов.

По тесту «кем бы ты был в 17-ом году» вышла меньшевиком-пораженцем.

***
А написала я это, потому что всё ж неправильно ходить на цыпочках, чтоб никого не обидеть, в своём собственном пространстве. Я почти всегда долго сдерживаюсь, а потом оно всё ж прорывается…