(no subject)

Неделю назад я, как и многие другие, полезла читать Луизу Глик.

Конечно же, я ничего про неё раньше не слышала – не слежу я за современной англоязычной поэзией. Мы с Васькой пытались, но ни к кому, кроме Дерека Уолкота, который уж и не современный, душа не легла.

Правда, и Глик оказалась несовременной – всего-то на 11 лет моложе Сильвии Плат.

На самом деле, нобелевская премия по литературе в моём понимании – штука странная. Да, каждый год можно выбрать какие-то существенные научные открытия. А в литературе – собственно, что ищут шведские академики?

По-моему, давно было забыто – завещал Нобель премию давать книгам, пробуждающим чувства добрые.

Кабы меня спросили, я бы считала, что это самое важное в премии, – а вовсе не отмечать ею самых замечательных писателей, и уж тем более не поэтов, связанных с родным языком. Александр Сергеич, к примеру, её б не получил.

А выбирать, и не каждый год, потому что каждый год не бывает, какие-нибудь повлиявшие на людей книги, и пусть даже не книги, пусть будет общекультурная премия, пусть в неё и фильмы войдут, например. Культурные явления, сильно повлиявшие на человечество, и чтоб чувства добрые... Если вот такую премию давать, то её бы Миядзаки и Роулинг следовало выдать. И Линдгрен, и Бруштейн, и Экзюпери…

А если премия не про добрые чувства, а про громадную литературу, то где ж её раз в год, или даже раз в десятилетие взять? Бывают, конечно, удивительные времена, когда сталкиваются на перекрёстке и Стейнбек, и Фолкнер, и Набоков, и Хемингуэй, и Бёлль – можно дальше продолжить…

Но прямо скажем, нечасто случаются такие времена.

За последние годы у меня не возникло возражений только против премии Ишигуро…

Короче, взялась я за Глик с глухим предубеждением. Почитала. Послушала. Мне она показалась лучше, чем я боялась. Но всё равно очень показалась тусклой. Совершенно не звучащей – ведь по-английски, с его аллитерациями, хорошие верлибры не превращаются в прозу, даже средне хорошие не превращаются – катятся, перекликаясь, урча, как горная речка по камням, по созвучиям. А она глухая. Читать глазами мне понравилось больше, чем слушать, но в целом, – скучно.

Мне показалось, что Глик совершенно второстепенный поэт по отношению к Сильвии Плат среднего периода – того времени, в котором Плат была щаслива – преподавала в колледже, жила с Тедом Хьюзом, и стихи писала не из ада, а из повседневности, – природной, интеллектуальной... Мы с Васькой, когда книжку готовили, её страшно в этом периоде любили, огорчались, что для человечества главными стали последние стихи – почти все из ада.

И вот Глик, мне показалось, идёт за Плат вот того благополучного вреамени, но ¬– скучно и очень второстепенно.

Вот стих, который мне больше других понравился.

In your extended absence, you permit me
use of earth, anticipating
some return on investment. I must report
failure in my assignment, principally
regarding the tomato plants.
I think I should not be encouraged to grow
tomatoes. Or, if I am, you should withhold
the heavy rains, the cold nights that come
so often here, while other regions get
twelve weeks of summer. All this
belongs to you: on the other hand,
I planted the seeds, I watched the first shoots
like wings tearing the soil, and it was my heart
broken by the blight, the black spot so quickly
multiplying in the rows. I doubt
you have a heart, in our understanding of
that term. You who do not discriminate
between the dead and the living, who are, in consequence,
immune to foreshadowing, you may not know
how much terror we bear, the spotted leaf,
the red leaves of the maple falling
even in August, in early darkness: I am responsible
for these vines.

Опытным путём

Лекции на много народу я отчётливо предпочитаю читать в сети.

Собственно, недостаток у сетевых лекций для меня один: нельзя отфиксировать несколько внимательных лиц в первых рядах и обращаться к ним.

А достоинств – как ни смешно, немало. Студенты оказались ближе, чем на нормальных живых лекциях. Они пишут мэйлы, за маленькую морковку в виде прибавки к оценке крошечного четверть-балла при двадцатибальной системе, выполняют дополнительные задания – причём, я им всегда даю на морковный хвостик очень мало времени, – до полуночи дня, в который лекция. И даже не особо списывают – я получаю очень много чуши – и весьма разнообразной. Да и вопросы на лекциях, не стесняясь, задают. В общем, по мне – слушать лекцию – дело индивидуальное, и читать их в сети, особенно с тех пор, как я научилась одновременно показывать слайды и интернетную доску, оказалось самым милым делом. Поймала себя на том, что сидя в кресле перед экраном, руками размахиваю. В качестве самодисциплины надеваю штаны, в трусах не сижу.

Отчасти, конечно, это эффект средних. Хорошим студентам всё хорошо. Тем, кому совсем неинтересно, всё плохо, а вот лентяям – не идиотам, средним, которые на живой лекции отвлекаются, потому как рядом оболдуи болтают, или в морской бой играют (надеюсь, что в морской бой, а не в телефон с хуйнёй всякой пялятся), ¬¬– вот им в сети точно лучше. Оказавшись предоставлены сами себе, они вдруг иногда начинают пытаться послушать и, может, даже что-нибудь понять.

Так что я за то, чтоб когда засияет небо в алмазах, часть лекций в сети оставить.

Дополнительные занятия с маленькой группой очень хорошо работают с сетевой доской.

А вот семинары я отчётливо предпочитаю живые. Семинар – дело коллективное, и звать к доске хочется к настоящей.

На этой неделе у нас началась новая форма – поскольку студентам очень нужен кампус, и просто посадить их дома – уж вовсе крайняя мера, а в аудитории на 40 человек сейчас разрешается держать не больше двадцати, у нас решили половину группы запускать в класс, а вторая половина чтоб участвовала виртуально, – ну, и меняться каждую неделю. Так что во всех аудиториях камеры понавесили. У меня как раз семинары кончились, одни лекции остались, так что я этой прекрасной формы, которую назвали « comodal » в этом семестре не отведаю. Думаю, очень это преподу должно быть утомительно.

***
На работу в идеальном мире я бы ходила от раза в неделю до трёх, – вести несетевые занятия, обедать с коллегами-приятелями, ну, и совещания под кофе с круассанами – тоже дело. Ну, надо сказать – не было щастья, дык нещастье помогло – директор наш, который со скрипом и скрежетом осознал, что люди дома работают ещё и получше, чем на работе, заключил договор с профсоюзом про два дня работы из дома вне стихийных бедствий – эпидемий, наводнений, землетрясений – нужное подчеркнуть. Сейчас-то я бываю на работе раз в неделю – очные семинары кончились, и совещания все в сети.

В середине дня в лесу – час собак – при собаках их люди – очевидным образом дома работающие.

(no subject)

***
Вчера в нашем лесу на просеке мы встретили двух волков – серых с торчащими ушами на высоких ногах. Они шли с бородатым лохматым парнем, – один волк самостоятельно, а второго, заметив нас, парень взял на длинную верёвку, которая до того волочилась по земле далеко у волчары за хвостом.

Тот, что без верёвки, подошёл к Тане и обнюхал её. Таня стояла неподвижно, только слегка подрагивала, всем своим невинным овечьим видом говоря: «не ешь меня, я очень положительная девочка». Шерсть на волчьей холке слегка дыбилась.

Я попросила мужика всё-таки его придержать, потому что овечке без красной шапочки определённо страшновато.

В принципе, я сразу поняла, что это за волки, но захотелось всё ж подтверждение получить.

Есть такая порода – недавняя, – сказала я полуутвердительно, – да нет, лет шестьдесят уже ей – ответил волчий человек.

И я сообразила, что читала я про них в девяностые. Один голландец скрестил волков, серых волков, с восточно-европейскими овчарками.

Два представителя этой породы и шли навстречу нам по просеке.

– А как с ними живётся?
¬¬– Очень хорошо. Но они, конечно, независимые.

В статье о них, которую я когда-то прочитала в собачьем журнале, утверждалось, что эти собаковолки совсем не агрессивные, но что если вдруг живущий с ними человек посчитает, что они, скажем, будут с ним охотиться в его человечью пользу, то он тут глубоко заблуждается.

***

А сегодня простоял хрустальный осенний день.

Как-то после возвращения с моря мы никуда не ездили, всё в нашем лесу гуляли, – работы слишком было много, и викенды ею сжирались почти целиком.

А тут слегка развиднелось, и мы на радость обожающей ездить в машине Тане отправились в лес Рамбуйе. И как-то вдруг остановились у просеки, не доезжая до того места, откуда чаще всего в Рамбуйе гуляем.

Мы там очень давно не были. Как всегда, когда после перерыва куда-то попадаешь, глаз незамылен, и пространство разговаривает с тобой, и радостно раскланиваешься с самыми разнообразными знакомыми – вот, например, речка у дороги образует ванну, – в ней Катя не упускала выкупаться. А вот на этом подъёме всегда чертыхался Васька, а я ему назидательно говорила, что мы не в городе Ленинграде, – без подъёмов-спусков нету троп.

Мокрые папоротники, болотце, цветы – невесомые по осени – букашник, львиный зев. Они откликнулись станцией Красницы, куда с родителями мы ездили с Витебского вокзала. Летом снимали дачу, если не в Усть-Нарве, так на Карельском, а осенью и весной почему-то ездили на эту неприметную станцию, которую мама особенно любила – идёшь по просеке, а там лёгкие лесные цветы.

И я подумала – наш лес – всем он хорош, но вот – травяной папоротниковый Рамбуйе, – просеки, ручьи-речки… Вроде как в каком-нибудь дальнем веке – повседневно ходил человек в свою придомную деревенскую церковь, а по воскресеньям и праздникам – в главный собор. Бегемот, правда, справедливо заметил, что скорей всего в одну и ту же на все случаи жизни церковь ходил средневековый человек. Особенно если учесть, что огромные соборы часто в маленьких деревнях…

Но да – Рамбуйе уже из тех лесов, которые соборы, а наш всё ж поскромней будет... Удивительным образом это очень хорошо знает Таня, а до неё Катя и Нюшенька тоже знали.

(no subject)

Уже пару лет как на нашей любимой ферме продают в пластиковых коробочках творог – очень мягкий и нежный. Написано на одной стороне коробочки tvorog а на другой TBOPOr. Очевидным образом, их печатное устройство кириллицей почему-то не владеет, и вместо Г там маленькое r большого размера.

Иногда приедешь, – и нету волшебных коробочек, только fromage frais. Это тоже творог, и очень даже хороший, но чуть погрубей.

Пару дней назад Колька, будучи на ферме, спросил, а можно ли у них заказывать этот самый TBOPOr. А то бывает обидно как-то… А ему и говорят – заказывать-то можно, но учтите, что у нас есть на этот продукт клиентура русская, а есть северо-африканская. У русских он называется tvorog, а у северо-африканцев jben. Так что если приедете, и нет творога, берите смело jben.

Сегодня мы с Бегемотом съездили на ферму за яблоками и помидорами, наверно, почти последними, – лежат на мокрой глине зелёные, и трудно им вызреть на октябрьском солнце.

Как всегда, зашли в ферменный магазинчик за творогом, а его и нету. Зато стоят точно такие пластиковые коробочки, только написано на них на одной стороне jben, правда, вместо «e» почему-то эпсилон. А на другой ¬– арабской вязью – тут уж не обойтись было латиницей.

Дома я с нетерпением открыла заветную коробочку – он, родимый, TBOPOr,— из одного ведра коробки заполняли – большое человеческое спасибо коровам, чёрно-белым нежным красавицам, которые пасутся на изумрудной новенькой октябрьской траве, и хитроумным фермерам спасибо.

Бербер и русский – братья навек – пхай-пхай!

(no subject)

Если б я была хоть как-то привязана к напыщенному символизму рубежа веков (прошлого и позапрошлого) пару дней назад на нашем пруду я испытала бы особое мистическое потрясение.

Но поскольку к мистике я отношусь как поп к гармони, или как рыба к зонтику, но не как свинья к известным фруктам (не сомневаюсь, что хрюнечка бы и поела – да кто ж ей дасть) – я попросту глядела, вспоминала плохие мистические картины, к примеру, идиотический остров мёртвых, и пыталась телефоном сфотографировать, но безуспешно.

У нас на пруду часто бывают бакланы, отнюдь не невидаль нынче морские птицы на прудах – а чего – рыбка-то в них водится.

День был сумрачный, воду слегка рябил ветер, но рябь казалась неподвижной. На протянувшейся от маленького островка коряге сидели бакланы друг за другом, к берегу повернувшись, – сушили растопыренные чёрные крылья – не шевелясь. Друг за другом, голова за головой, на параде в ряд. Пятеро их было.

Совсем неподалёку от берега в воду разлеглась другая коряга. И на ней шеренгой – ещё трое бакланов – растопырили неподвижно чёрные крылья.
Для разнообразия мне даже не захотелось этих птиц нарисовать – как-никак картина потянула бы к тому самому нелюбимому символизму.

А ведь это были не гарпии, не пифии, не чёрные ангелы – морские птицы – на пригородном пруду.

(no subject)

Вот опять средневековый календарь, опять хлопаются оземь жёлуди, а не повезёт, так и по темечку хлопнут. Один жёлудь перед самым носом ударился и подскочил вверх мячиком.

Каштаны мягко падают, в зелёных коробочках. Уже на земле из них выкатываются.

Странно, что нет картины «собиратели каштанов». Коричневые блестящие каштанчики валяются на влажной земле, слегка попачканные недавним дождём. К ним нагибаются женщины в коричневых юбках, с увесистыми задами – из «едоков картофеля» женщины. Вся картина в шоколадных и тёмно-зелёных тонах.

Когда я иду по лесу через всё это шуршанье – желудёвое, каштановое, я – да, просто когда в окно смотрю на пёстрый лес за домами, думаю – вот ведь всё ж – живу в картине, подвижной, меняющейся – вот замшелый ствол почти перегородил дорогу, а вот и густой ежевичник, и ежевика по осени зацвела.

И привычно-всегда – идти б да идти – через лес и дол, к морю, через холмы и горы – идти да идти – с ослом, котом, петухом и всеми моими собаками.

И куда прийти? В замок, где у чудища в саду аленький цветочек? В дом людоеда с картинки в «Волшебнике изумрудного города», с той, где он в кастрюле на голове?

А зимой на закате сияет церковный шпиль в альпийской деревушке на склоне. Падают осенью каштаны, весной ослепительно цветут сливы. И море – от слова всегда – шлёпает о берег – время-время-время…

(no subject)

Те самые 90, до которых Васька обещал дожить.
Пусть будет вот это
ПИРЕНЕЙСКИЕ РАЗМЫШЛЕНИЯ
"Сквозь туман кремнистый путь блестит..."
1.
И окна в туманах невнятны,
И свет рассеян неровно,
И выцветают пятна
Памяти неподробной,
И выцветают тучи
От серого, талого снега,
И выступают сучья.
На фоне жёлтого неба,
А кроме жёлтого света –
Ну что ещё есть на свете?
Не оторвать от ветра
Ивы чёрные плети,
От их свистящего гнева –
Марта вздорную сущность:
На фоне жёлтого неба
Кривые чёрные сучья.
2.
Беззаботно сбежишь с порога,
Ключ – в кусты, а тоску – в репейник.
И пускай поначалу дорога,
Чёрная, как кофейник –
И пускай, не успев начаться,
Громоздит она новые беды –
Лишь бы не возвращаться
По своему же следу.
3.
Овечьи склоны лукавы,
Смолою капает ель,
Остатки лавы, шуршащие травы –
Лучшая в мире постель!
Так может, и вправду хватит
Мелькания городов,
И лучше, как Гёте, в халате
Протирать диваны годов?
Но не на диваны мы сели –
На ведьмино помело –
И – пустыня...
И нет спасенья –
И от скорости скулы свело!
«В нынешнее не вживаясь,
Настоящего не оценив,
Тупо к будущему взываем,
Да из прошлого строим миф»
...А на козьих копытцах кто-то,
Не сатир и не фавн –
Иной,
Всё дёргает за верёвку,
Подозрительно схожую со струной...
4.
Тут, где в титанов древние боги
Кидались обломками скал,
На кремнистой блестящей дороге
Я в потёмках что-то искал...
В мешке утаили шило –
Вот и колет теперь глаза...
Разворачивается лопнувшей шиной
Накатившаяся гроза.
И польёт монотонная влага
С перекошенных Пиреней!
...Когда стану лохматой дворнягой –
Не кидайте в меня камней!
1996
Я этот стих пару дней назад вспомнила, и вдруг поняла, почему в пиренейских стихах появилась лохматая дворняга. Наверняка неосознанно, потому что мы об этом не говорили, – лохматая дворняга однажды в Пиренеях за нами увязалась на прогулку ¬– Нюшенька, в 5 раз её больше, – куда мелкой терьеристой дворняжке до ньюфихи – ей очень понравилась. Шла с нами от самого кемпинга, только на обратном пути от нас отстала в деревне, потому что ввязалась в драку.
Мы не сумели её отозвать. Вернулись, сообщили хозяйке кемпинга, что собака осталась в соседней деревне – подраться. А она нам ответила, что собака не её – общественная деревенская собака…
Вот и забежала в стих. Но Васька, конечно, хоть и фокс, если уж дворняга, – то очень мохнатая и большая, – одно ухо по–овчарочьи вверх, второе посерёдке загнулось книзу – как Васька говорил – фонтанчиком…
И одно ещё совсем маленькое…