У Ишмаэля

(no subject)

Я стараюсь, как я уже неоднократно говорила, не влезать в дискуссии, в те, что уже давно и политическими-то не назовёшь... Этические. Мировоззренческие.

Но – иногда находит – и становится стыдно всё время молчать-молчать и писать только о НЕ-социальном – чур меня – чур. Красного-белого не говорите, на чёрточки на асфальте не наступайте.

Мне очень понравилась статья Mazarine Pingeot. Я захотела ссылку на неё поставить, но не удалось – статья из «Монда», и полный доступ открыт только подписчикам.
Про Anne Pingeot, мать Mazarine, я когда-то писала.

Вот тут.



А это статья Mazarine. Очень мне близкая.

Collapse )

(no subject)

А когда сегодня мы с Таней долго плыли вдоль утреннего совершенно пустого пляжа, вдоль буйков, мы всматривались в даль, пытаясь разглядеть торчащую вверх полосатую ведьминскую шляпу – каждое утро мы плыли к Таньке – рулили на её волшебную шляпу – мы с Таней заходим в камнях левей пляжа, а Танька заходила по песочку у правого пляжного края. Но не было шляпы – Танька застряла в Питере…

У Софи сегодня случилось боевое крещение – её цапнула медуза, а может, и две – в руку и в спину. Когда медуза цапает впервые – это очень сильно – со мной это случилось не в девять с половиной, а в тридцать с хвостиком. Плывёшь себе – безмятежно в маске – и вдруг – ООООО – я ещё и не понимала, что же произошло, а Софи сразу закричала – «медуза» – и тут же получила ещё и по руке от небольшой зловредной. Утверждает, что у неё был вещий сон – ей приснилось, что её укусила медуза.

Люди на берегу увидели, как я остервенело тру Софину руку песком, и к нам подскочила тётенька с раритетом – с телефонной карточкой, наверняка припасённой на именно такой случай. Позвонить по карточке неоткуда, а вот её ребром выпихивать из кожи медузные шипы куда лучше, чем песком.

Зато дома нас ждал арбуз на завтрак, и ещё Сашка нам прочитала вслух первую главу из книжки Даррелла про говорящий свёрток – и мы узнали, что Бегемот у нас не совсем бегемот – он, на самом деле, говорящий попугай, который выучился разговаривать у словаря, и у него есть важнейшие две работы – всех учить уму-разуму и раз в год проветривать слова! Так что Бегемот теперь, когда нужно сделать нам замечание, говорит: «Слово Попугая», и только после этого сообщает что-нибудь важное о наших (прежде всего моих) упущениях.

(no subject)

Мы тихо плелись по автостраде – в пробках, полупробках, четвертьпробках. И даже когда вдруг машины волшебно рассасывались, и неожиданно впереди вместо бампера оказывалась бегущая от нас дорога, – народ не выскакивал пробкой из бутылки с шипучкой, нет, ускорялся, конечно, но так, без страсти.

Изнемогший от карантинов народ под небом в выпуклых облаках неспешно катился к морю – машины французские, голландские, бельгийские, немецкие…

А когда мы доехали, после того, как остановились уже у самого дома в овощной лавке, порадовались старым оттуда знакомым – впрочем, очень немолодой пёс к нам не вышел, спал в тени за сарайчиком, – закупились арбузом, помидорами, персиками, после того как разгрузили машину, – я бросилась в море – Антей к земле, а я к воде – к тёплой нежнейшей средиземноморской родной воде – солёной по самое не могу, прозрачной, так что разглядывай как в лупу придонную жизнь на глубине…

А потом опять в машину и в ближайший городок с вокзалом – в наш Йер встречать Сашку с Софи и Арькой. До последней минуты мы боялись, что придёт СМС-ка об отмене рейса. Хельсинки-Осло-Ницца – вместо прямого рейса Хельсинки-Ницца, обещанного при покупке билетов, и два дня дороги с ночёвкой в Осло вместо одного, как обещалось в первой СМС-ке об изменении маршрута. Была и вторая, где один день на долёт превратился в два.

И вот уже прожит первый морской день с цикадами, рыбами, геккончиком на стене, на которого неотрывно зачарованно смотрела Таня, – нет, собаки не только не летают, как птицы, они и по стенам не ходят, как гекконы и пауки… А Гриша уже меж тем бродила по балкам, заросшим глицинией, свешивала оттуда серый хвост и белые лапы. Софи уже впервые поплавала с маской. А у Арьки маска сползла с носа на подбородок, когда мы ему попытались показать «гад морских подводный ход»

И два очевидных добрых знака – сова-сплюшка вчера ночью всё не умолкала, я заснула под её равномерное уханье, а сегодня, когда я отправилась мне встретился приветливый осьминог и лапой помахал.

Но Димка К. застрял в Израиле, и не долететь ему до Европы – нет Израиля в списке из 13, кажется, стран, откуда пускают… И за нашим столом дыра – большая такая дыра в Димкин немалый размер.

(no subject)

Дни рожденья праздновались в два приёма – день друзей и день родственников.

Впрочем, у бабы Розы бывало некоторое смешение – лучшие друзья были родственниками её рано умершего мужа, папиного отчима...

Одно время в сети болталась запись, к которой я испытывала некоторую нежность: две девочки из Ярославля пели «Айфн припечек». Сейчас почему-то эта запись недоступна. Симпатичные девочки, и пели приятно, но трогало меня не их пение, а зал, в который периодически уходила камера – лысины блестели и переливались, кавали друг другу... Матвей Саич – бабушкин любовник, который, уходя от бабушки по вечерам, громко топал в корридоре, потом хлопал дверью, а потом возвращался на цыпочках. Впрочем, на это я внимания не обращала, это мама мне рассказала. Поджарый лысый, маленький, шоколадки дарил и заводную игрушку – дюймовочку в закрытом цветке, который с механическим жужжаньем раскрывался, когда ключик повернёшь. Вера Вениаминовна, толстая, в зелёном платье с брошкой. Подтянутая строгая тётя Дося. Главный старший брат Бабани – Мойсей. Когда надо было кого-нибудь из нас позвать, начиналось с Мойсея – Мойсей, Лена, Таня, Маша! Впрочем, после Мойсея порядок определён не был – до нужного Бабаня доходила через несколько имён, и только Мойсей занимал неизменно первое место. Мойсей успел выучиться в хедере, умел читать на идише, и из Вильнюса мы привезли ему на идише газету – удивительным образом там такая выходила в 70-ые.

Позавчера в Париже мы обедали с одним преподом, который года четыре назад ко мне приблудился. До пенсии он работал в American University of Paris. Невысокий субтильный. Немного занудный. Очень боится что-нибудь сделать недостаточно хорошо. Побаивается компьютеров – мало ли какой вирус из компа вылезет, или ещё, не дай бог, кто-нибудь как-нибудь к нему в комп залезет, и всё про него узнает. Седые пушистые коротко стриженые волосы, глаза беззащитные.

Он очень медленно двигается, чуть волоча ноги. У него болезнь Паркинсона, с которой он, сжав зубы, борется.
Студенты его обожают. Он пишет им длинные письма, и все их начинает с dear students.

Эллиот жил в Египте до шестнадцати лет. При Гамель-Абдер-на всех Насере. Они уехали вдвоём с отцом, мама умерла. Тогда Насер выдавил из Египта бОльшую часть евреев.

Как-то раз Эллиот написал студентам проникновенное письмо – о том, как он не выучил арабского, – жил в Египте, говорил по-французски и арабского не выучил. И как это стыдно жить в стране и не говорить на её языке. А ещё – как это глупо не выучить чего-то, когда это выучить так просто – только бери. Он до сих пор жалеет о невыученном арабском, а они – не учат математику, – и какая разница, понадобится ли она им в жизни – важно, что им предоставляют щасливую возможность её выучить, а они не берут... И потом об этом пожалеют.

Однажды очень симпатичная тётка, которая у нас ведает расписанием, и проявляет в его составлении недюжинные таланты, сказала мне, что её всегда интересовало, как Эллиот, такой негромкий, такой вроде бы робкий, справляется с оголтелой стаей студентов. И вот узнала. Она как-то раз шла по корридору мимо аудитории, где Эллиот вёл занятия, и дверь была приоткрыта – она услышала из-за этой двери громовой раскатистый голос, – Эллиот у доски.
Эллиот старше меня – наверно, лет на восемь старше – а мне кажется, что на два поколения – что он пришёл с того дня рожденья, который для родственников...

Мы сидели втроём с ним и с Бегемотом в славном кафе возле Жюсьё – на террасе – ели салаты и болтали – о том, о сём – почему-то заговорили об эмиграции, которая тогда звалась отъездом – в прошлой-позапрошлой жизни – сорок лет назад для нас с Бегемотом, пятьдесят с гаком лет назад для Эллиота. При Брежневе, при на всех Насере.

Они с отцом ждали американских виз в Париже. Мы их ждали в Риме. Из Египта выезжали с двадцатью пятью фунтами на человека, в Сэсэсэр меняли рубли по курсу, так что выходило девяносто долларов на нос – побольше, вроде, чем 25 фунтов. Правда, в Египте можно было дать какому-нибудь чиновнику взятку, чтоб он вывез деньги и положил на счёт на Западе. А счёт этот можно было открыть! Железного занавеса в Египте не было. Чиновники, правда, иногда не только взятку брали, но и деньги заодно прикарманивали. Эллиоту с отцом повезло – их чиновник оказался приличным, все их деньги вывез. Нас всё время до приезда в Америку кормил ХИАС, египтян – никто.

А потом Эллиот из Америки уехал во Францию – «ну, я себя всегда французом считал – язык, культура».

Естественно, про работу поговорили – talk shop – ну, куда без этого.

«Раз мы сейчас меняем программу первого курса, то через год, если я ещё буду «тут», если смогу работать, я вот как, пожалуй, сделаю на втором...»

Раз в неделю они с женой ходят в кружок еврейских народных танцев...

И почему-то, к слову пришлось, он рассказал советский анекдот, не зная, что он советский. Как человек вызывает электрика, и ему назначают дату в 2050-ом году. Проситель интересуется, придёт электрик утром, или после обеда. – А вам зачем? – Просто на утро у меня уже назначен водопроводчик...

На встречу Эллиот приехал с компом, – технические вопросы у него были...

(no subject)

Я сегодня достала из почтового ящика посылочный мягкий свёрточек. Написано на нём было по-английски, но без обратного адреса. И развернула свёрток, недоумевая, - там оказалась футболка.

Когда Бегемот на неё поглядел, он сказал крайне опасное: "ты ж всё равно не умеешь правильно кричать". Я думаю, что если научусь (постараюсь, уроки, может, возьму). мало ему не покажется!

Кто-кто-кто прислал мне этот дивный предмет? Отзовитесь!

Я в нём сегодня уже на собрании посидела, специально комп повернула, чтоб все могли насладиться лицезрением такой красоты!

20200723_170124 osel

(no subject)

В июле в нашем лесу поспевает первая ежевика – чёрная блестящая и, с моей точки зрения, совершенно невкусная ягода. Не малина! На земле густым мохнатым слоем лежат толстые серёжки – цветы съедобных каштанов, и иван-чай тянется к небу из жёлтой ломкой от отсутствия дождей травы.

А на церковной площади нашего городка вдруг появились мощные кадки – засаженные всяким разным по самое не могу. На боку у кадок написано, что в них растёт. И последняя фраза – «Прохожий, угощайся!». Есть там рейхан – по-французски пурпурный базилик, есть решительно мне неизвестные растения, но больше всего – кустов малины! Только угощаться пока нечем, только маленькие зелёненькие ягодки.

Тем временем под Дьепом в Нормандии поселился волк. Серый. Уже около четырёх месяцев там живёт. И кушает овечек. Так что овечковладельцам выплатят компенсации. Никто не знает, собирается ли волк навеки поселиться в Нормандии, или поживёт-поживёт и дальше пойдёт щастье волчье искать.

Я с интересом почитала комментарии под этим сообщением. Волколюбы возмущённо говорят, что овечек надо пасти, а не оставлять волку на обед, а потом ещё и жаловаться – «пусть собак заведут!». Волконенавистники желают парижским волколюбам, чтоб волки поселились в Булонском лесу – радостно потирают руки при мысли о том, как волколюбы заверещат. Человек, не сказавший откуда он, сообщает, что у них вот много рысей, и никто не плачет по овечкам, потому что у них пастухи с собаками овечек хранят.

А один комментатор очень практичен: «Волк? Всем красным шапочкам скорей на карантин!»

На что другой отвечает ему: «А что делать бабушкам? Готовиться к тому, что их съедят прямо сырыми?»

(no subject)

#Париж #Васькиныстихи

Народу в городе не много – не мало – правильно.

Идёшь вот по Бюси, или по Сен-Мишелю – и в любимых кафе есть места. И не тесно! Не впритык. И столики отгрызли куски тротуаров – выплеснулись на улицы.

И машин тоже не много – не мало – не редкие звери, и не идут потоком – и есть чем дышать на перпендикулярной реке улице Bonaparte.

Не жарко и не холодно – солнце припекает, а ветерок холодный по спине.

Синим воздушным шариком – летний Париж. И кое-где шуршат под ногами сухие платановые листья, – чтоб memento mori, чтоб не расслаблялись.

Фонтан у Сен-Сюльписа низвергается сверкающими водопадами.

А в Нотр-Дам начались работы, и уже точно решено, что шпиль будет прежний. Стали пускать к ней на площадь, и там под носом у зелёного дяди – Шарлеманя – Карла нашего великого – выставка детских рисунков, посвящённых пожару. От четырёх до шестнадцати лет участникам. В основном, французские дети, но не только. Каждый автор назван по имени без фамилии, и сказано, откуда он. Есть какой-то парижский Vadim – небось, русского происхождения. И есть девочка из городка, название которого начинается с Pleu – значит, городок бретонский. И нарисовала она не Нотр-Дам, а типичную бретонскую церковь.

И в музее Орсэ – народу не много, не мало – так что к каждой картине можно подойти, и глядя на людей, испытываешь приятное чувство некоторой общности – как же хорошо ходить среди картин. И можно выбрать, что именно ты бы повесил у себя дома – маковое поле, Сену в Ветёе, а может быть, вокзал – рельсы блестят, паровоз дымом по-драконски пышет. А может, лодки не песке у крадущегося моря? Это если Моне. Но зелёный плывущий несфокусированный пейзаж Ренуара тоже можно. Да и от подсолнухов ван-гоговских не откажусь! А коровы – коровы – истинные музы барбизонцев – особенно Тройона.

Сидишь себе на скамеечке – оглядываешь окрестности – вот пруд – близнец эрмитажного. Идёшь из зала в зал, по дороге в окна заглядываешь – на дальнем холме сахарная Сакре-Кёр, а руку протяни – стеклянный Большой Дворец, колесо обозрения в Тюильри.

Когда, выйдя из Орсэ, мы уселись пить пиво на задворках Сен-Жермена, на тихой улочке – за столиком неподалёку оказались мужики, один усатый, другой нет, пришедшие туда из Сезанна – с той картины, где в карты режутся.

И Васькин стих медленно поворачивался, и пролетел пушистый одуванчиковый парашютик, но схватить мне его не удалось, – дразня, взмыл он вверх и дальше над улицей полетел...

***
Париж не бывает без парижан.
Петербург, или Рим
Можно увидеть торжественно пустыми,
Неважно, асфальт на площадях,
Или они заросли травой...

Есть ещё древние города,
Что на ночь даже меняют имя,
Но Париж и на миг не станет Лютецией,
Хоть волком вой!

Может он – населённей других, –
Без людей и минуты не обойдётся?
Да что там! – Не обойтись ему без сорок и собак...
Даже питерские сады можно вырезать из города
И рассматривать отдельно,
Как в телескопе, или в глубине колодца,
А здесь – ничто и ни от чего не оторвётся никак!

Многие города хочется увидеть пустыми,
Ну, хоть для разнообразия,
А с Парижем этого не случается никогда.
Потому что канун праздника всегда важней самого праздника:
За столиками тут сидят на улицах хоть в жару, хоть в холода.

Все – зрители. Все и всегда ожидают
Уличного внезапного действа. Недаром
Спектакль без начал, без концов идёт и идёт...
Смена картин бесконечна –
По проезжей, или по тротуарам
Хоть клошар, хоть ролс-ройс,
Хоть целующаяся пара,
Хоть букинист, или цирковой ослик –
Кто-нибудь да пройдёт!

Вот и Карл Великий верхом. Два рыцаря пеших рядом -
Оливье с секирой и Роланд с мечом по имени Дюрандаль...
Весенние, ещё медные, тополя кажутся вечным садом,
А минутность бумажных корабликов Сена уносит вдаль...

Кто-то встаёт, кто-то садится... Столики не пустуют,
С каждым мигом сменяют зрителей и набережная, и бульвар.
И беспрестанным припевом стукаются о мостовую
Эхом у каждого кафе: « Бонсуар», « Бонсуар»...

Да, если постараться, можно увидеть пустыми,
Величественными силуэтами многие города,
Даже такие, которые втайне на ночь сменяют имя,
Только с Парижем этого не случается никогда.