(no subject)

Хорошо б побыть кошкой, собакой, слоном. Скучно вечно быть человекой.

Ну, побыть, а потом про это рассказать. Вот слон. Ушами хлопает, летает на ушах. Слониху ласкает хоботом.

А однажды в парижском зоопарке в Венсенском лесу глупые люди кинули слону булку, но не докинули, булка упала под загородку, где ни слону, ни человеку не достать.

Слоны очень любят булку, и этот слон сумел хоботом её выдуть обратно к людям, чтоб они её как следует бросили.

А один человек из бродячего цирка в Бретани качался у жирафа на рожках, и жирафу очень нравилось. Цирк простоял некоторое время на площадке перед супермаркетом. Мы мимо ехали, когда цирковые разбирали шапито, собирались в дорогу, и один из человеков, проходя мимо жирафа, у него на рожках качался. Жираф наклонял голову, человек хватался за рожки, и жираф голову поднимал, и так несколько раз.

Собака Нюша в Бретани, в Крозоне на главной площади, познакомилась с хоботом. Слон слишком велик, его не охватить было взглядом. Он стоял на площади и просил булку, но булочная была закрыта на обед. И слон только грустно поводил хоботом, а зеваки разводили руками – неоткуда булку раздобыть. И мы с Васькой и с Нюшей стояли, глазели... И тут Нюша протянула нос и с хоботом знакомсто свела. Они с хоботом определённо друг другу понравились.

Да, побыть слоном, жирафом. Зайцем вот совсем не хочу, все-то тебя едят, бегай тут вечно...

Побыть и потом рассказать.

Jonathan Coe, "The Terrible Privacy of Maxwell Sim"

Узнала я про эту книжку из жж https://mi-ze.livejournal.com/329982.html.

До того я про Кое (как там его по-русски писать?) не слышала.

Я читала про Максвелла Сима с огромным увлечением, всерьёз. Очень убедительная живая книжка о человеке, нет, не об Акакии Акакиевиче, конечно, но о человеке без особых знаний, без образования, без особой культуры, без особых примет, – о живом человеке, запутавшемся в современности, о человеке в одиночестве, на обочине жизни, в невнятном ничего не значащем английском городишке, брошенном женой, потому что ей скучно с ним жить, – и читала я про него с огромным сочувствием и вот тем же способом, что про Акакия Акакиевича, – с некоторым стыдом перед чужой невстроенностью, неприкаянностью.

Книжка к тому же очень не монотонная. Например туда вложена прекрасная вставная история про человека, который в семидесятые до современных средств связи несколько месяцев дрейфует на яхте посреди Атлантики, подделывая судовые записи и не решаясь признаться миру, что обойти на яхте вокруг земного шара, как он собирался, он не сможет.

А ещё Кое придумал отличную профессию – adultery facilitator – в мире, где некуда спрятаться, где человек всё время на крючке собственного мобильника. Очень просто – летать по разным странам (по аэропортам – как Лужин, который из всей заграницы видел только сапоги в коридорах гостиниц, так и тут – аэропорты вместо сапог) и записывать на диск всякие аэропортовкие объявления, шум. Так чтоб клиент – важный бизнесмен – полетев к любовнице в Париж, мог бы позвонить жене и сказать, что командировка удлинилась, он в шанхайском аэропорту и летит в Гонконг договариваться с партнёрами – во время разговора включив запись.

До последней главы у меня была одна претензия к этой книжке – я часто угадывала на шаг вперёд, что же будет. Ну, вот сидит Максвелл на скамейке в пустынном парке, радуется, что к нему приближается хипповатого вида молодой человек, а я тут же понимаю, что этот молодой человек отнимет у него мобильник, и что в мобильнике у него записан телефон девушки, с которой он в аэропорту познакомился и вместе с ней летел в Англию.

***
А последняя глава мне всё испортила. В ней наступает счастливый конец. Я не против счастливых концов. Я не против того, что Максвелл Сим не замёрз в машине на зимней шотландской дороге, когда кончился бензин и замолкла его последняя подруга – невозмутимый женский голос навигатора.

Я люблю, когда всё хорошо заканчивается.

Но хороший конец этой книжки – эта такое грубое сусальное правильномыслие.

Сначала китаянка, общением которой с дочкой Максвелл восхищается, рассказывает ему, что дочка усыновлённая, и что мать девочки умерла от рака мозга, потому что в Китае она работала на очень вредном производстве. А потом эта китаянка открывает Максвеллу глаза на самого себя. И оказывается, что все его беды от того, что он не осознал, что он гэй. И Максвелл тут же понимает, что в Лондоне его ждёт счастливая любовь, и звонит этому будущему любимому по телефону из Австралии.

И так мне стало обидно за хорошую книжку...

Правда, всё-таки есть смягчающее обстоятельство и в последней главе – на самой последней странице появляется автор собственной персоной и сообщает бедному Максвеллу, что его, Максвелла, и вовсе на свете-то нету, он всего лишь плод фантазии...

(no subject)

Утром очень важно попасть в ритм – попадёшь, и день заскользит, и каждое несобытие – чашка кофе, яблоко, заоконный тополь, сорока на крыше, чужая комната на просвет из автобусного окна – точным щелчком лягут в ямку, покачаются, устроятся поуютней – нос на лапы...

Вчера капли на решётке, ограждающей пустырь, сегодня чёрные ветки, изогнувшиеся в неподвижном балете, и капли нехолодного дождя на собственном носу...

Совсем ниочёмное

У нас незадолго до Нового года в десяти минутах от дома открылся магазин славянских товаров «Калина». В славянские страны, кроме России и Украины, не очень удивительным образом попали Армения и Литва, – осколки империи. Один приятель из Черновиц говорил когда-то, что родину он потерял в 1914-ом году. Нет, я не пытаюсь пропеть по нотам славу СССРу, но и Австро-Венгрия – не сахар.

Магазин открыли украинцы – очень симпатичная рослая девчонка лет 25-ти в виду и её муж, большой как шкаф, за общую смуглую южность я приняла его за кавказского человека.

Не знаю, удастся ли магазинчику выжить – не так много условно славянских товаров даже людям из бывшего СССРа хочется покупать – и у них нет самодельной еды, увы... Пельмени импортированные, фабричные, пирогов с капустой они не пекут, кислая капуста и солёные огурцы, увы, фасованные...

В субботу мы с Бегемотом и с Таней зашли к ним, возвращаясь из лесу. Точней, зашла только я, Таню из январского леса ни в какое место, кроме ванны, заводить нельзя, так что они с Бегемотом ждали меня на улице. Я поболтала немного с девчонкой, и вдруг она заметила из окна Таню.

– Ой, это не Ваша собака?

– Моя.

Через стекло не было видно, какие же у белого пуделя, пришедшего из лесу, чёрные лапы. Таня издали всегда выглядит благообразно. Так что девчонка восхитилась её статью и общим обликом. Сказала мне, что у них джек рассел, но ему одному скучно, и она думает для него завести ещё одну собаку, ну, или кошку, и что раньше ей очень хотелось как раз джека рассела, а теперь она всё смотрит на мохнатых собак.

Я купила ряженку, айран, пельмени, творог... Пожелала ей удачи.

Творог хоть литовский, хоть российский оказался заметно хуже, чем творог с нашей фермы, айран и ряженка вкусные. Пельмени тоже вполне.

Но я даже огорчилась, осознав, что очень мало продуктов мне хочется покупать в «славянском» магазине. Вот правда, ещё замороженная клюква у них есть – варенье варить...

А напротив этого славянского магазинчика в витрине – кафтаны – самые кафтанистые написано caftans – продают и напрокат дают. Персы? Кому в этой жизни может понадобиться кафтан? В Медоне.

***
Альбир сказал: ползимы прошло. Я в утренней сонности не поняла сначала, о чём он – ах да, даты, даты – январь на середине.

Чёртовый нехолодный и ветреный в этом году зимарь. А я утром впервые в этом году увидела небо – ярко-синие полосы между розовеющими облаками – значит, всё ж удлиняется день с обоих концов.

И кто о чём – а вшивый о бане – о попугаях я – еле видных в тающем в кронах платанов фонарном свете – зеленеются длиннохвостые и радостно орут! Я тут читала у одного орнитолога, что попугаи никакого вреда местному населению птичьему, звериному и человечьему не наносят, никого не выживают, никого не объедают, обосновавшись в пригородной зоне, а не в полях – то ягод поедят, то чего бог пошлёт – и если есть какое от них беспокойство, так только от их громких воплей. А по мне дык крики их с голого платана, качающего ветками на январском ветру, – такие оптимистические, такой залог, что не всё пропало, – январской ночью!

(no subject)

– Мы когда в Руане играли – сказал Брюно, хиропрактик, к которому сто лет как я хожу для поддержания тонуса и для общей радости – когда мы в Руане играли в последний раз, мне прямо дыханье вдруг перехватило, когда понял – всё, последний спектакль, – и я в конце, вот где я весь перебинтованный выхожу – я лишний текст произнёс, кривлялся ещё дольше, и полицейский, помните, он огромный как шкаф, так он глаза закатывал, еле от смеха удерживался.

100 часов репетиций – и всё.

Брюно, кроме того что он хиропрактик, играет в любительском театре. Он всерьёз католик, я собственно таких больше и не знаю, и театр их весь доход с билетов отдаёт католическим благотворительным организациям. Когда билет покупаешь, можно выбрать, куда именно пойдут деньги. Я отдала на детский оркестр в Перу. Перед спектаклями представители организаций, получающих деньги, рассказывают, чем именно они занимаются. А театр называется «Курятник». Пару лет назад мы к ним уже ходили на Катаевскую пьесу.

Cейчас они поставили американскую – под названием «Сплетни». Автор Нил Саймон, я про него никогда не слышала. Прочитав аннотацию, я сильно засомневалась в том, что мы получим хоть какое-то удовольствие от обязательного похода в театра (Брюно явно очень хотелось!), а оказалось не просто хорошо – оказалось здорово, радостно. И даже Машке не помешало, что не весь французский текст она ухватывала.

Это бурлеск, и наверно, можно было бы даже сказать, что сатира, если б не было там в конечном счёте симпатии ко всем совершенно героям – этим преуспевшим нью-йоркским адвокатам, докторам, политикам, да психоаналитикам, над которыми только и смеяться, и видеть в их глазах не соринки, а, конечно же, брёвна. Автор и смеётся, и зритель смеётся до упаду, – но в конце, радостно хлопая, осознаёт, что на самом деле, эти вот герои – преуспевшие хвастуны – они ему симпатичны, и вообще мир заслуживает доброго отношения, не непрерывного порицания, а приязни.

Завязка сюжета проста и завлекательна. На десятилетие свадьбы собираются гости, – и обнаруживают, что хозяйки нету дома, а хозяин с простреленной мочкой уха лежит в отключке, как после снотворного.

Брюно играл чуть ли не главную роль. Во всяком случае, в самом конце ему выпала совершенно неотразимая сцена, когда выдавая себя за хозяина дома – в халате и с забинтованной башкой, он несёт полный бред, рассказывая полицейскому, что именно в доме случилось...

А в самой последней сцене, когда из стенного шкафа раздаётся придушенный голос пропавшей жены: «выпустите же меня, я тут целый вечер сижу» – кульминация – вдруг становится ясно, что да-да, ровно так и было, как наш Брюно только что выдумал – и голая жена сидит в шкафу, а хозяин дома, попытавшийся выстрелить в грабителей, попал себе в мочку уха, – ну, что тут удивительного.

Я давно почти разлюбила театр. В «Скучной истории», – старый профессор сетует на то, что его пытаются в театре убедить, что Чацкий, который целый вечер разговаривает с идиотами, умный человек. А я вот нежно люблю Фамусова в халате. Удивительным образом, когда в восьмом классе мы изучали «Горе от ума», мне и в голову ничего нехорошего не приходило по поводу докторши, которая «по расчёту по моему должна родить». Кабы не Васька, и не пришло бы, – он обратил моё внимание на то, что было принято становиться крёстными у своих незаконных детей.

Мы вместе с другими улыбающимися людьми вышли на мокрую тёмную улицу, поздравили Брюно...

Столько работы – и всё... Впрочем, они уже начинают новую пьесу, так что жизнь продолжается.

А через несколько дней мы посмотрели с Луи де Фюнесом «рэбе Якова», и странным образом старый фильм связался у меня со спектаклем.

Про фильм я, собственно говоря, узнала из новостей, которые мой планшет мне регулярно сообщает. Только что фильму исполнилось 50 лет. И по этому поводу в Марэ, в еврейском квартале, собрался народ – ряженые в хасидов люди пели и танцевали, изображая сцены из «рэбе Якова».

Тоже бурлеск, тоже невероятная околесица. И – тоже расположенность к людям, невзирая на их идиотство, предрассудки и плохое поведение.

***
Каждый раз, когда мне хочется поругать наше время, я хватаю себя за нос и проговариваю разное хорошее, что появилось сейчас... Но чего уж, ностальгирую – по отсутствию морализаторства, по праву смеяться, не боясь оскорбить чувства верующих, женщин, евреев, негров... (подставить нужное)... И огорчаюсь тому, что сегодняшний мир всё время судит, расставляет оценки даже не по поведению, а по правильномыслию... Впрочем, это уже не о том. О супе с котом. На краю кастрюли кот сидит, хвостом помешивает.

(no subject)

Вчера вечером над нами с Таней, над нашим двором, сияла обкусанная луна. Поллуны с неровным надкусом.
Но нет, луна была в виде буквы «Р» – рождается, – значит, не обкусана вовсе. Ежели буква «С» - тогда да, тогда луну-старушку могли и обгрызть небесные волки.

Разноцветные окна наших бетонных коробок глядели во двор, кое-какие ещё мигали новогодними гирляндами.
Таня засовывала нос во все доступные дырки, возможно, вынюхивала крыс, которых строительные работы на нашей улице выгнали из подземных домов.

Отдельные стойкие листья светились на деревьях, подрагивали в нехолодном январе.
А потом я долго выбирала бретонские фотки, чтоб послужили фоном к стиху о деревенской церкви вместо кривого-косого видео, получившегося у меня, когда я бездарно наставила аппарат на забравшегося на шпиль петушка и нажала на пуск. И я вглядывалась в Катю, в Ваську, в папу – в пейзаже...

Чёрная огромная, хотя ведь для ньюфа и не очень большая Катя, смотрела на меня, высунув розовый язычище, валялась в траве; Васька щурился на солнце, лежал на песке, намотав на голову красную в синих цветах футболку; папа восседал на стуле посреди сада.
Зачем я всё это записываю? Я не успеваю писать о прочитанных книжках, а меж тем давно уже решила, что ставить книжные зарубки необходимо. Я хочу не забыть эту объеденную зазубренную луну.

Или вправду луна глядит с неба только, если есть кому ей ответить взглядом? И очень важно никого не забыть – ни ёлки в кадках у церковных дверей, ни трамвайные рельсы, ни гвоздИки-травянки на утренней клумбе? И даже кружку с горячим чаем, греющую руки, когда пробегаешь по кампусу через травяную лужайку. А ещё и январские вишни цветут мелким цветом.