mbla (mbla) wrote,
mbla
mbla

Category:

И дальше чехарда (про нас, про родителей, про Нюшу, про Димку К. и даже про квартиру)...

Предыдущее

Родители жили с нами первые месяца два. Сначала только мама, а потом, к концу апреля и папа приехал.

Наша жизнь была так устроена, что вокруг постоянно было много людей – и соответственно время вдвоём всегда обладало огромной притягательностью и добавочной ценностью и вкусом, – с начала до конца так было. И даже это время в машине – утром и вечером – на работу и обратно.

Мама никогда мне не мешала. Любой её приезд – был внеурочным праздником. Вот и тогда в самом начале мамино присутствие ничуть не стесняло.

Папу я всегда хотела радовать, и всегда меня перед ним как-то неопределённо мучила совесть (вроде, не за что...) – только за то, что маму я любила больше? Странная история. Я была ведь папина дочка, и в школе, даже в старших классах, когда уже своя жизнь начинается, всё равно – прогулки вместе по городу были в радость – мы с ним очень любили на памятники со спины смотреть, а если вдруг какой незнакомый встретится, то угадывать, кто это. И читали перед сном вслух до конца школы – книжки мамины, книжки папины, книжки общие. Вон я до сих пор Швейка ни разу не прочитала глазами – только когдатошнее родительское исполнение помню...

Швейк – общая была книжка. А «Трое в лодке» – мамина. Рассказы Мопассана читал папа... И мне кажется, когда Солженицына читали вслух, это только папа...

Папе мне вечно хотелось доказывать, что я хоть куда – успешая и умная...

Ещё до папиного приезда мы решили, что сделаем ремонт – в гостиной. Наши стенки были обиты мерзкой жабьей тёмно-зелёной тряпкой, пыльной до невозможности, потому что Вета боялась солнца. Решили, что стенки станут жёлтыми. Но Васька настоял, чтоб опять обить их тряпкой, потому что дешевле и проще, хоть родителям и казалось, что надо по-человечески их покрасить.

Потом, опять с родителями, мы тряпки все-таки сорвали, но это гораздо позже, – и тогда Марья Синявская нарисовала на стенке под окном картинки в русском стиле – охотников с собаками, да волшебные цветы, чтоб Нюша грязными боками тёрлась в пестроте, делая её еще пестрей. А на фанерной подвижной перегородке между кухней и гостиной Марья белым на белом нарисовала лилию. Но это куда позже.

А тогда мы обили стенки рыжей тряпкой и возрадовались. Ну, а в спальне мы очень долго жили с тем, что было – с моряцкой тряпкой со штурвалами кораблей, пока у Бегемота не дошли руки при минимальном нашем с Васькой участии эту тряпку сорвать и подготовить стенки под покраску. Красили они с Васькой в четыре руки.

Тогда с родителями все викенды мы куда-нибудь ездили – то Васька возил нас по любимым пригородам, то если выпадал длинный викенд, а в мае их много, куда-нибудь подальше.

Как только приехал папа, мы отправились на пару дней на Mont Saint-Michel. Родителей мы оставили в гостинице, а сами устроились на ночёвку в машине, оборудовав постель из откинутого заднего сиденья и грузовой площадки багажника. Под наползающим на нос пыльным в грязных пятнах машинным потолком. Я потом очень любила Ваську дразнить – что, дескать, только моей безумной влюблённостью первого времени можно объяснить то, что я соглашалась ночевать в машине вместо того, чтоб взять палатку и жить комфортно.

Мы поставили машину у пляжа – там дорога идёт вдоль моря, – по правому её краю полоса песка, а по левому сменяется невнятное – перелески, домики, устриц продают... Когда прилив, вода в клочьях пены подходит к дороге, когда отлив, – песчаное поле, и море вдали. Осока. Сен-Мишель дальним силуэтом, – тёмной увенчанной шпилем горой торчит – то в середине песчаной пустыни, то островом князя Гвидона. Кажется, это была первая машинная ночёвка – мы особо и не спали – но и в городе, дома, в это первое время мы практически не спали по ночам.

Вечером остановились в городке Онфлёр – куда-то мы с Васькой ушли, оставив родителей, – может, гостиницу им искать, – а когда вернулись, узнали, что всё уже в порядке, но было ужасное происшествие – папа вышел из машины и прихлопнул дверью нюшину лапу – и орала бедная Нюша на весь город – мы, правда, не слышали. Лапу общупалли со всех сторон, всё с ней было в порядке, – ничуть не сломана.

А через несколько дней после этого уже дома Нюша сидела в створке приоткрытых дверей. Мама не прищемила её, она только дотронулась до двери, – и Нюша опять заорала благим матом. Она протягивала нам свою несчастную, вовсе не пострадавшую лапу, и вопила, разевая щенячий рот.

Примерно через год, когда Нюша была уже взрослой, она в лесу на полном скаку опрокинула Ваську – напрыгнула на него спереди, и он на спину упал – на мягкую землю, но всё равно ж больно и обидно – а Васька тоже умел орать как недорезанный – совершенно не терпел ни боли, ни беспомощности.
Так что Нюша, услышав страшные матерные вопли, – уселась против него и протянула лапу, чтоб пожалели, слегка повизгивая – дескать, я об тебя, видишь, как страшно ударилась.

На длинный викенд вокруг 8 мая я прихватила ещё пару дней на работе, и мы отправились в путешествие – выехали мимо Пуатье к океану, проехали Ланды, потом заскочили в Пиренеи, потом в Каркасон и обратно через Кагор и катарские деревни. Галопом по европам – дней за пять столько всего. Выехали в пятницу вечером, меня забрали прямо с работы, и только ночью, остановившись неподалёку от Пуатье, обнаружили, что Васька забыл дома сумку с нашими с ним трусами, да футболками. Утро пришлось начать с похода в супермаркет.

В Ландах мы ночевали вдали от жилья. И на этот случай в Париже для родителей прикупили палатку. Не помню, почему мы не взяли бегемочьей, может, к нему из Москвы уже приехала Маринка, на которой он вскоре женился, и они тоже куда-нибудь отправились.

Нам с Васькой в те времена было свойственно покупать только дешёвые вещи. Вот и палатка была из супермаркета – простейшая канадка. К ней прилагалась инструкция, как-то она расставлялась не вполне очевидно. Естественно, никому не пришло в голову дома инструкцию изучить, ну, и когда дошло до дела, папа и Васька кинулись её читать, потому что интуитивно ни черта не выходило – верёвочки запутывались, – где крыша, где пол было не разобрать. Я и не совалась, зная, что я не в состоянии простейшую вещь руками сделать, и мой ужас перед экзаменом по физике концентрировался на билете, где одним из вопросов было практическое задание – собрать детекторный приёмник.

Маме же быстро надоело глядеть на мужиков, запутавшихся в верёвочках, она их растолкала в разные стороны, и без всякой инструкции собрала злосчатную палатку.

Когда мы забрались в предгорья Пиреней, то увидели где-то указатель на Андорру, и тут же решили, что глупо было б туда не заехать, – в другую страну.

Но не судьба – через некоторое время дорога оказалась загороженной – выше в горах сыпал снег, и закрыли перевал. Пришлось разворачиваться.

В конце мая родители уехали, мы остались одни – впервые. Правда, ненадолго.

Шёл праздник – разговоры вдвоём, прогулки – острота нашей общей жизни – двух интровертов, очень много живших на людях, прорастающих друг в друга, – праздничность этого существования вдвоём проходила через всю нашу карнавальную жизнь. А карнавальность в нашей жизни всегда присутствовала. И дурацкий венецианский колпак, который мы надели на глобус, всей нашей жизни идёт.

Незадолго до Рождества 91-го мне позвонили на работу Васька и Димка К. Они, похрюкивая от смеха, спросили у меня, что по моему мнению они нашли на антресолях в кладовке. У меня мнения на этот счёт не было.

Нашли они – самый настоящий резиновый хуй из порношопа.

Я сказала Ваське, что он радоваться должен, что этот прекрасный хуй не нашли мы с Бегемотом, пока мы жили в его квартире, а то б весь Париж знал, что у Бетаки на антресолях живет резиновый хуй. Васька задумчиво произнес – а мне-то зачем резиновый, у меня и свой есть.
Откуда пришел сей загадочный предмет, мы так и не узнали, – разные люди тут живывали. Но каждое Рождество про него вспоминали, чтоб подтвердить, что ёлку вместо шпиля мы им украшать не будем. Потом он куда-то пропал, выкинули его, наверно.

Димка К. появился у нас с Васькой летом 91-го. Я с ним была к тому времени знакома уже лет 10, и он приезжал из Америки регулярно – раз или два в год. А познакомились мы в Париже на каникулах – димкин отец преподавал электронику у Бегемота на военной кафедре, спасая народ от прочих тамошних военных преподов, которые все, кроме ещё одного, прекрасно овеществляли известную команду "от меня до следующего столба шагом марш". Когда Бегемот узнал, что димкин отец уехал в Израиль, он его разыскал, и мы встретились в Париже, когда Димка, тогда аспирант-физик, повёз родителей кататься по Европе. Потом Димка приезжал к нам с Джейком в Охайо и потом во Флориду, всегда ещё и с докладом. Димка – натуральный гигант, Гаргантюа, и когда незнакомый с ним Джейк в Коламбусе отправился в аэропорт его встречать (почему-то я не могла с ним поехать), Димка сказал ему: "как увидишь человека с самым большим поперечными сечением, так это буду я."

А тут Димка позвонил Бегемоту, позвал меня, а он ему и говорит, что я -то убыла. «К еще одному физику?» – радостно спросил Димка, памятуя Джейка. «Нет, к поэту» – ответил Бегемот и дал наш телефон.

Вскоре после звонка Димка приехал – собственно, с того лета все чётко и повелось – зимой в Рождество он всегда у нас, а на Новый год едет к маме в Хайфу, и какой-нибудь кусочек лета мы всегда проводили вместе, – ещё задолго до того, как возник дом в нашем углу рая – на Средиземном море в Лё Гау.

Вообще наша жизнь при том, что мы немало ездили, быстро оказалась очень упорядоченной –  как смена времён года – опорные точки, постоянные возвраты, проживание заново, вход в одну и ту же воду – вечный природный карнавал.
Tags: Васька, мы, пятна памяти, родители, эхо
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 26 comments