mbla (mbla) wrote,
mbla
mbla

Category:

Чехарда продолжается

Предыдущее

про Толю Шагиняна, про Сашу Бота,про Олю Абрего, про Димку К., про Нюшу, про нас, про Мандельштама, про арифметику, про одну противную тётеньку...

Тогда в первое лето нас вдруг оказалось много. У моих родителей была соседка по дому по имени Елена Евгеньевна – препротивная тётенька – из богатеньких с кучей барахла в душных квартирах, медоголосых, с удовольствием сующих нос в чужие дела и с очень определёнными жизненными представлениями. И вид соответствующий – большая, представительная, с красными губами и в толстых вульгарного вида бусах. Она очень полюбила нашу маму, что не удивительно – маму все любили, но любовь Елены Евгеньевны была невероятно навязчивой, и одновременно эта Елена Евгеньевна была полезной.
Времена-то были именно те, когда достать нигде ничего было нельзя, и её свойства абсолютной доставалы, знавшей всех и всюду, вкупе с желанием угодить, и вроде бы бескорыстно, совершенно обезоруживали. У мамы не хватало духу послать её на фиг и одновременно отказаться от каких-нибудь дефицитных продуктов (а дефицитными были ведь все продукты), потому что никаких оснований её посылать, вроде, не было, – всё от чистого сердца. В результате приходилось общаться с совершенно чужим и чуждым человеком. И принимать услуги от этого постороннего, не вызывающего симпатии человека, – вроде как, чтоб не обидеть.

Ваське эта Елена Евгеньевна оказала очень существенную услугу – она два или три раза добыла ему билеты в Москву за рубли. Дело в том, что купленный в России билет на поезд «Москва-Париж» и обратно стоил при переводе франков в рубли по чёрному курсу, по которому все меняли деньги, 150 франков, 20 то бишь евро. Только Ваське-то нужен был билет с началом в Париже – такого в кассе никак не продавали, а Елена Евгеньевна, пользуясь своими связями, ухитрялась его раздобывать! И уговор был, что Васька её за это будет в Париж приглашать. Поездка за билет.

В первый раз она приезжала ещё до меня, а во второй летом 91-го. Одновременно с ней Наташка, которую она, познакомившись с ней у родителей, опекала. И Димка тогда же появился.

Пока родители у нас были, мы с Васькой жили на диване в гостиной, а родители в спальне. После их отъезда мы перебрались в спальню, а когда народ съехался, в гостиную притащили, кроме дивана, ещё и раскладушку, и какое-то спальное место оборудовали в той комнате, которую сейчас несколько человек своей называют, а я зову, когда она пуста – гостевой, а когда в ней кто-то есть – по имени живущего, – ну а тогда она величалась «кабинетом».

Надо сказать, что именно после того первого лета мы поняли, что иметь в трёхкомнатной квартире ещё и кабинет – не по нам – чтоб кабинет был, нам нужен дом-домина... А так – васькин кабинет мы перевели в спальню, а мой комп в гостиной.

Елена Евгеньевна решила взять бразды хозяйственного правления в свои руки – а её главная организационная идея была – экономить и ещё раз экономить – по этому случаю, экономя наши денежки, она варила супчик – из морковки, картошки, капусты и воды.

В общем, мы все не чаяли, когда ж она наконец уедет.

После работы мы втроём с Васькой и Нюшей, не заходя домой, шли в лес – к солнечным пятнам на лиловой от втоптанных прошлогодних листьев земле, к поваленному дереву, где слушали кукушку. Нюша уже подросла и с удовольствием ходила собственными лапами – до того, при родителях, она этого не любила, и когда мама с папой брали её на прогулку на руках и опускали в лесу на землю, она имела обыкновение противным писклявым голосом возмущаться. Папа, правда, был неумолим и заставлял её хоть немного ходить пешком.

В конце июня Нюше исполнилось 4 месяца – и надо сказать, что маленький ньюф до полутора лет – это буйный холерик, в котором уже немало килограмм – так что вождиха краснокожих была при нас, и обороняться от неё можно было только сложенной газетой – благо Ваське, как одному из авторов, «Русская мысль» за бесплатно приходила, ею мы и ипользовались по этому назначению.

Елена Евгеньевна, которая против собак ничего не имела, кроме производимой ими грязи, могла со щенком и посюсюкать, но быстро взывала к помощи: «Василий Палыч, уберите собаку!»

Незадолго до отъезда Елены Евгеньевны мы вмногером сидели у нас за ужином – кроме пятерых в доме были ещё и Бегемот с двадцатилетней Маринкой. Маринка носила тогда очень короткие юбки, и бдительная Елена Евгеньевна решила, что в её обязанности входит наставить на путь истинный неразумную девицу. Она сделала ей замечание – дескать, сидеть на стуле так, как Маринка сидит, совершенно неприлично.

Услышавший это Димка решил, что и ему надо сказать свое веское слово, а Димка покинул родную страну давно, и лет ему тогда было 19, так что часть его спектра словоупотребления и интонаций с шутками до сих пор относятся к математическому 45-ому ленинградскому интернату.
И он разговорно и вежливо обратился к почтенной даме : «что ж вы, старая блядь, нос не в своё дело суёте?»

Елена Евгеньевна сознания не потеряла, но обомлела – она знала, что Димка профессор, и была совершенно уверена, что профессора – они не такие.

На какой-то викенд мы вчетвером с Димкой и с Нюшей отправились в не очень дальнюю Бретань – к берегу розового гранита, в Перроз-Геррек. Викенд был совсем куцый, потому что вместо пятницы мы выехали в субботу из-за того, что в пятницу вечером мы с Васькой и с Нюшей ездили в гости к Толе Шагиняну.

Толя когда-то был в Питере очень известным актёром, – мне кажется, он и придумал первый театр одного актёра. И его моноспектакли – часто попросту чтение стихов – пользовались огромным успехом. У него был спектакль по Ленгстону Хьюзу в переводах участников семинара Татьяны Григорьевны Гнедич, и Васька, который много и азартно переводил Хьюза, с Толей тогда сблизился. Хьюзовская джазовость, блюзовость были тогдашнему Ваське очень близки. Я спектакля не видела, но очень хорошо могу себе представить, что Толя читал его пластично, музыкально – и конечно, вкладывая в хьюзовский негритянский протест, русский интеллигентский протест, – переводы, ясное дело, очень этому способствовали.

Потом Толя женился на француженке Мишельке и уехал в Париж. Тут он сыграл в кино Сталина в фильме про Ялту, и больше ничего. Он повёл себя самым дурацким образом – не выучил языка и ждал, что к нему, великому, придут на поклон...

Позже, в перестройку, у него в доме останавливались ребята из его давнего кружка, ставшие питерскими «Лицедеями». Он ждал, что его позовут главрежем, как учителя, отнесутся к нему с придыханием...

В Толе очень сильно чувствовалась постоянная обида – «не оценили» – и она общение затрудняла.

А Васька в любом случае всех за время своей жизни в деревне порастерял, по сто лет никому не звонил – и тут стал бурно отыскивать людей заново.

Одна из двух моих любимых фоток, где мы втроём с Васькой и с Нюшей – как раз с того первого вечера в саду у Толи с Мишелькой. У них тогда не было зверей – умерла уже сенбернариха Марфа, умер кот Стёпка. Васька рассказывал, как они вдвоем разбойничали – Стёпка скидывал что-нибудь со стола, – несъедобное для котов, но очень вкусное для собак...

Толя постоянно играл – хоть просто за столом в разговоре – когда он увидел наш изжёванный Нюшей стол – сейчас-то все три красавицы над ним поработали – утончились ноги у стола, похудели, а тогда Нюша только начинала эпохальный труд. Толя показал Марфу – ума – во – разводил в стороны пальцы – ну, совсем чуть-чуть, а зубы –вооооо – раздвигал руки – ну, дальше следовала исключительно натуральная сцена – как именно следует грызть мебель.

Через год или около того Шагиняны обзавелись щенихой кавказской овчарки – звали её Буркой. Уютное такое имя – говорил Толя. Отца Бурки звали Дьявол и работал он на московском мясокомбинате сторожем. Когда мы приехали в гости, годовалая или около того Бурка с нами была очень мила, а Нюшу пришлось запереть в машине – негостеприимна была Бурка к собакам.

Много мы с Толей не общались, да ни с кем он, кажется, много не общался, – а лет уж, наверно, десять назад совсем они пропали. Купили дом где-то в Пиренеях, старую мельницу. Гордо говорили, что там и мобильник не ловится. И с концами...

Шагиняну очень было нужно признание, как и Ваське, как, собственно всем пишущим, играющим, – знать, что не в пустоту, не в песок...

Однажды в середине девяностых мы возили к Шагиняну Сашу Бота, – оператора, работавшего с Беллой Курковой на «Пятом колесе». Он приехал в Париж, чтоб поснимать для передачи под названием «С потолка». Насколько я помню, в БДТ на потолке расписывались самые разные известные личности, в основном, конечно, актёры, и вот была такая передача – интервью, воспоминания, как-то проассоциированные с этими росписями на потолке.

Какое Шагинян имел к тому потолку отношение, я не помню, но Саша Бот хотел с ним непременно встретиться.

С Васькой Саша был неплохо знаком, потому как Васька несколько раз появился в «Пятом колесе» – в первый раз он там красовался в один из своих первых приездов, – интерес к эмигрантам в начале девяностых был огромным, и Васька с удовольствием по телевизору просто болтал, – в частности, хвастался пиратским предком, в другой раз он рассказывал про Париж, и Саша Бот снимал его в Марэ, на площади Вогезов, а в третий раз, существенно позже, во второй половине девяностых в Питере Васька читал стихи, кажется, на фоне Летнего сада.

Я Беллу Куркову никогда не видела, а Васька всегда отзывался о ней с симпатией.

Саша Бот провёл у нас вечер, попросту за болтовнёй, ничего нужного для передачи Васька сообщить ему не мог, и совершенно меня поразил тем, что не знал, что Галич умер в Париже – сейчас-то я привыкла к тому, что какие-то вещи, которые представляются априорно известными, очевидными, оказываются вовсе неизвестны каким-то людям из смежного круга, а тогда я изумилась – Галич – это было так близко, смерть его так поразила, была таким личным событием... И вот вполне милый молодой человек из Ленинграда, для которого Галич – ну, не более, чем известное имя, давняя история с потерявшимися деталями – как выветрившиеся гаргуйи на церквях.

А на следующий день мы повезли Сашу Бота к Шагинянам. Не помню уж, о ком и о чём он Толю расспрашивал, наверно, о ком-то из актёров. Мы немного посидели, поглядели, как Толя слегка раздувается от гордости и радости, что к нему пришли. Ну, и уехали – грустно было на всё это смотреть...

Вообще толина невостребованность в значительной степени была, конечно, связана с его неготовностью начать всё с начала. Ну, выучить язык, ну, заниматься с ребятами за гроши в каком-нибудь маленьком клубике, которых тут, как грибов... Завышенные ожидания...

При этом мы знаем очень славную тётку – Олю Абрего (шикарная испанская фамилия, как Васька говорил, досталась ей от испанского бывшего мужа), успешно ставшую французской актрисой. Большая толстая громкоголосая весёлая – и очень неплохая актриса. Мы видели её в спектакле, где она играла циркачку из бродячего цирка, и собственно весь спекталь на ней держался. Но Оля в России была переводчицей, а не актрисой, язык она выучила, как пересмешник, и играла радостно...

А с Толей тяжело было общаться... Его идиотские крайне правые убеждения, как нередко бывает у выходцев из России, – как бы зеркальные. Такие люди позволили советской власти узурпировать слова, и если в стандартном наборе бессмысленных пропагандистских речей были разговоры об общей пользе и социальных благах, то они в ответ начинали кричать, что благ никаких не надо и пользы тоже. Так что Толя костерил французский социализм и заочно любил абсолютно им выдуманную Америку. Мне кажется, что у него все политические разговоры были ещё густо замешаны на личной обиде и диком противоречии – ненавистная советская власть дала ему реализоваться, потому как советская система, платившая непомерные деньги за пропаганду, дуриком платила и непропагандистским писателям-актёрам – крошки с барского стола вовсю разлетались... А во Франции Толя пальцем о палец не ударил, чтоб стать французским актёром – пока существовало парижское бюро радиостанции «Свобода» работал там звукооператором, а как его не стало, так и всё...

Но только посреди утомительных разговоров он вдруг начинал играть и преображался – из обиженного вечно недовольного брюзги делался пластичным, живым, – и как-то сразу прощалось дурацкое ворчание, и рот растягивался до ушей от радости – Толя ведь правда – актёр милостью божьей...



***
Так или иначе после вечера у Шагинянов, в Бретань погулять мы поехали по сути на день – в субботу вечером добрались, а вернулись в ночь на понедельник. Ваське тогда и сорок вёрст был не крюк – вскочил за руль, как на лошадь, и вперёд.

Одну ночь мы с Васькой провели в машине на набережной Перроз-Геррека, а Димка в гостинице в двух шагах.

Потом, в следующих поездках, Димке такое дело надоело, и он решил, что со своей профессорской зарплаты он может платить за два номера. Мы в начале нашей жизни считали, что гостиниц надо избегать, потому что и так все деньги уходили подчистую – тогда ещё папа не начал пристойно зарабатывать переводами, так что покупка родителям билетов была на нас, ну, и всякие хвосты, вроде например, платы кредита за бээмве... И другие были хвосты, к которым Васька не имел никакого отношения, но, увы, по его неосторожности, свалились они на нас.

Всё воскресенье мы усердно катались, а к вечеру, уже на пути обратно, доехали до Мон Сен-Мишель, – верней, до вида с берега на горку со шпилем. Решили, что надо нам что-нибудь сожрать в красивом месте перед тем, как рвать когти в Париж. Бутербродное у нас было с собой – так что поставили машину, окошки приоткрыли и Нюшу там оставили, благо было совсем не жарко. И отошли на скамейку неподалёку. А машин несколько на паркинге стояло, не очень много. И вдруг слышим гудок, длинный такой. Потом ещё один. Решили, что надо поглядеть – а вдруг мы кому-нибудь застим проезд. Подходим и видим – Нюша перебралась на переднее сиденье (как же папа ее щелчками по носу от этого отучал!) – сидит на водительском месте и толстой лапой жмёт на гудок. Васька схватил аппарат, но, естественно, фотка получилась невыразительная.

«Помнишь, как Нюша гудела?» – «А то!»

Васькой с Димкой удивительно подошли друг другу – во все димкины приезды пока я ходила на работу, они нескончаемо пиздели – о чём угодно – об истории, о политике, и даже о физике. Иногда Димка Ваське про свою работу пел соловьём, а Васька слушал, развесив ухи, и даже вопросы задавал. Когда комп появился, Димка Ваську обучал – надо сказать, что способности к обучению чему-то техническому типа обращения с компом у Васьки вполне нормальные, но вот лень неимоверная – он выучил минимум и совершенно не хотел тратить время на то, чтоб узнать немножко больше. Но когда ему было что-то сильно нужно и никого рядом не случалось, он иногда находил, как в ворде что-нибудь сделать, чего я и не знала, весьма меня этим удивляя.

Васька страшно любил смеяться над чужой дуростью – чем меня изрядно злил, так что я ему часто говорила, что кончится дело тем, что я буду жёстко цензурировать то, что я ему рассказываю о людях – а то обзывает совершенно неизвестных ему людей всякими нехорошими словами.

В середине 90-х, после того как я потеряла инженерную работу и сидела на почасовках в самых разных учебных заведениях, в частности в коммерческих школах, преподающих по-английски, где соответственно училось много разных иностранцев, я впервые столкнулась с тем, что можно закончить среднюю школу и не научиться складывать простых дробей. В первый раз это был мальчик из Москвы, сын кандидатов наук-химиков, разбогатевших в перестройку. Его зачем-то отправили учиться в Париж в погановатое учебное заведение под названием american business school. Так вот этот мальчик честно сказал, что математику перестал понимать в четвёртом классе, когда дроби начались. Потом выяснилось, что таких людей по всему миру немало – тех, кто складывает верх с верхом и низ с низом. И приходится здоровым лбам объяснять, что если сложить половину яблока с половиной яблока, то получится больше, чем две четвертушки.

Так или иначе, года три назад я по этому поводу посмеялась, и Васька, конечно, включился. Ну, естественно, я у него с пристрастием спросила, а умеет ли он дроби складывать. Он поглядел сначала по-бараньи на простой пример, который я ему предложила решить, но достаточно ему оказалось напомнить про общий знаменатель, как он тут же всё сделал верно, ещё раз доказывая, что начальное образование всё ж когда-то оказывалось в голове на уровне примерно тех же навыков, что умение читать и чистить зубы по утрам и вечерам.

В разговорах об истории провирались оба, и Васька, и Димка, и реально знающий историю Колька их неоднократно позорил.

У Васьки были некоторые проблемы с датами, хотя мне, истории не знающей совсем, он вечно говорил, что про неё надо читать по срезам – типа, что одновременно происходило в совсем разных местах. При этом про одновременность Васька беззастенчиво выдумывал, а потом в свои дурацкие выдумки верил. Перлом было предположение, что Эль Греко и Феофан Грек были братьями – ну, и в самом деле, в чём проблема – век туда, век сюда – оба ж греки, и ваще все люди братья!

Кроме того когда Васька видел тысяча четыреста что-то – в голове у него век звучал четырнадцатым – и правда, есть же там цифра четыре, а пяти и вовсе нету.

Всё это не мешало Ваське смеяться над мандельштамьей манерой придумывать прошлое, как ему Мандельштаму хотелось. Он со скрипом соглашался, что, наверно, всё ж Осип Эмильевич знал, что Пенелопа вовсе не вышивала, но уж про шарфы у дружинников определённо думал, что Мандельштам в это верил, и что всё дело в отсутствии у него хорошего образования.

Ещё он не любил у Мандельштама простой рифмовки по принципу «пришёл-ушёл», ставя ему в пример раннего Пастернака – но, конечно, будучи честным, признавал – что тут небрежность, там небрежность – а ведь великий.

Впрочем, отношения с разными поэтами со временем менялись.

Когда-то Васька обожал за музыкальность Блока. Наизусть его знал. А потом постепенно разлюбил, отошёл. Я же пыталась ему доказать, что мандельштамье бормотанье, от которого не оторваться, невероятно музыкальное, и не слышать этого – значит, в музыке принимать только вальсы, да танго.

За годы образовались у Васьки с Димкой репризы – как у клоунов Бима и Бома.

В машине на дороге – «ни хуя не видно» – особенно если учесть, что не так редко наши фары светили не на дорогу, а в белый, точней, в чёрный свет, как в копеечку.

– А что, тебе было б легче, если б был виден хуй?

Как-то под Рождество мы поехали с Димкой на Луару, в городок Амбуаз – учитывая общую совиность, нелюбовь к раннему вставанию (утро добрым не бывает), когда мы туда приехали, солнце, конечно, не клонилось ещё к раннему зимнему закату, но что день скоро покатится под откос, было, в общем, понятно. Домой мы возвращались в обступившей машину тьме, непроницаемой, не раздвигаемой жалкими светившими куда-то вверх фарами – по автостраде ещё ничего, а вот по кривой дорожке вдоль реки, – ууу. После той поездки Васька наконец отправился фары регулировать в гараж.

А когда Васька хотел показать Димке всю глубину его, Димки, в чём-нибудь неправоты, он всегда вспоминал, как Димка однажды на скорости сто сорок километров в час полностью закрыл ему обзор раскрытым атласом. Он им отгонял полезшую носом с заднего сиденья вперёд Нюшу. Меня в машине не было. Я была на конференции в Монпелье и только через пару дней приехала к ним в Бретань поездом.

Про атлас было первое, что я услышала ещё на платформе – эдакое эпическое!

Так что хотя Димка часто говорил Ваське, когда тот предлагал очередное решение мировой проблемы способом «повесить к хуям», что неплохо бы Ваське надеть красный нос, носы подошли бы им обоим – одному, скажем, красный, а другому синий...
Tags: Васька, мы, пятна памяти, эхо
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 35 comments