mbla (mbla) wrote,
mbla
mbla

Category:

Менее чехардиное

Предыдущее

Про переводы, про семинары, про Маршака, про Андрея Сергеева...

Васька был в 90-ые и до того очень самонадеянным.

Удивительное дело – чем лучше, глубже он писал, тем менее уверенным в себе становился. Впрочем, это естественно, – самонадеянность – это был такой боевой костюм, мушкетёрство, ланцелотство – не проходи мимо, дай в морду – выехал сэр Ланцелот на дорогу – «Эй, с кем бы подраться?»

Он хотел быть первым переводчиком и не на деревне, а в городе – и когда он ругал чужие переводы, его заносило, правда, не меньше заносило и в похвалах. Оба слова – «говно» и «гениально» (в конце концов, они на одну букву) на языке бывали часто.

Соревновался с Маршаком, и Маршака вечно ругал, перенося на его переводы неприятие маршаковского мирного сосуществования с советской властью.
Когда-то Васька наскакивал на него (двоюродного своего дядюшку), обвиняя того в советских стихах и общем конформизме, и безусловно в своих наскоках перешёл дозволенную границу – они с Маршаком поссорились. И очень это глупо.

Кто теперь знает, как дело-то было на самом деле – да и нету «на самом деле» – память всегда ущербна, и как что происходило – оно в голове у вспоминающего – у меня из того разного, что Васька о Маршаке говорил, осталось – огромный ньюф Дик, с которым у Васьки были, естественно, нежнейшие отношения, да то, что Маршак Ваську назвал Вздор-Кихотом – по-моему, чудеснейшее имя.

Да и вообще у Васьки с этим героем долгие отношения – Арик Вернер звал его Дон Пихотом, а я когда злилась на васькины полоумные идеи обустройства мира, всегда ему говорила – что дон Кихот – отвратительный герой, чужое имущество только попортил.

Васька любил обвинять людей в пристрастности к своим, например, Эткинда. Что дескать, комплекс Фимы – хвалить собственных друзей.

Но сам был ровно такой – хвалил переводы ребят из семинара Гнедич в противовес переводам ребят из других переводческих семинаров, скажем – из семинара Эльги Львовны Линецкой. И я его неоднократно ловила на преувеличенности как положительных, так и отрицательных отзывов.

Лучшими у Татьяны Григорьевны он, конечно же, считал себя и Жорку Бена, в чём я с ним от души соглашалась, читая разные семинарские переводы. Впрочем, ещё был отличнейший Огдон Нэш в исполнении Ирочки Комаровой и читанный Сомовым на так тогда любимых вечерах переводных стихов. И австралийцев в переводах Гали Усовой Васька ценил. Я их, честно говоря, мало читала, как-то руки не дошли.

Так или иначе, я тогда говорила Ваське, что для меня есть три главных переводчика – Маршак с Бёрнсом, с английскими народными песенками и стихами к сказкам Киплинга («Никогда вы не найдёте в наших северных лесах длиннохвостых ягуаров, броненосных черепах…»), Эренбург с французскими народными песнями («Пернетта слова не скажет, она до зари встаёт, тихо сидит над пряжей, слезы долгие льёт. Жужжит печальная прялка. Пернетта молчит и молчит. Отцу Пернетту жалко, Пернетте отец говорит...», или про короля Рено – «Ночь была, и было темно, когда вернулся с войны Рено...» ), с детства, с книжки «французские тетради» – дыханье перехватывало, ну а третий – Андрей Сергеев с Элиотом – с «Бесплодной землей» – «для нас, больных, весь мир – больница, которую содержит мот».

Соглашалась с Васькой, что его «Ворон» – самый лучший, но я не ценила Эдгара По, он мне всегда вычурным казался, красиво звучащим, но не более того.

Кстати, почитав По по-английски, я один стих всерьёз полюбила – «Эльдорадо» – как мне кажется, непереводимое. Лучше всех у Бена, но тоже нехорошо. Мы с Васькой облизывались, ходили кругами, думая, что может, стоит попробовать подобраться, но как-то потом забылось. Эльдорадо – пронзительное, вроде рыцаря бедного...

Вообще же Васька очень любил пере-переводить что-нибудь по-русски уже существующее, чтоб доказать, что он лучше. Азарт его в таких случаях проявлялся. И честолюбивая соревновательность. А я злилась, когда он начинал хвастаться, – мне казалось, что честолюбивый азарт – ещё не повод...

Васька любил рассказывать, как их семинарская компания подготавливала сборник Хьюза – каждый, не сговариваясь, переводил нравящиеся ему стихи, а потом на семинаре читалось по несколько вариантов перевода одного и того же, и коллективно выбирали самый лучший.

Мы неоднократно об этом говорили, – мне эта система не слишком нравилась, и я его убеждала, что очень важно, на мой взгляд, переводить не с бору по сосенке, а выбрать какого-нибудь поэта и сделать его если не целиком, так много – чтоб с ним сжиться, срастись на время...

Так потом и возникли в васькином исполнении Сильвия Плат, Дилан Томас, Дерек Уолкот...

Да и у Фроста, которого тоже очень хотелось сделать по-настоящему, Васька перевёл много. Тут, кстати, я была на стороне пере-перевода – мне Фрост по-русски ужасно не нравился. Его очень много переводили – казалось, так он прост, а на самом деле, – будто переводчики брали верхний описательный слой, а смысл уходил в песок... Только кое-что у Кружкова и у Андрея Сергеева адекватно получилось... И у Чухонцева «Гора», по-моему, лучше, чем у прочих, но всё равно не то. Ещё у Гали-Даны Зингер, позже, я прочитала понравившегося мне Фроста, но она, кажется, только одно стихотворение перевела. А Топоров, с моей точки зрения, над Фростом попросту поиздевался – как иногда бывает в современном театре, когда ставят классику с заведомой нелюбовью к автору пьесы, чтоб этого автора высмеять и унизить...

У Васьки во Фросте, мне кажется, есть несколько таких попаданий, когда хочется включить переводное в собственный сборник стихов, что, впрочем, он и делал.
Вот небесный пёс например:

Великий Сверхпёс
Небесный зверюга
Из-за горизонта
Вскочил упруго,
Без отдыха он,
На задних лапах
Всю ночь пропляшет
Свой путь на Запад.
Пусть я – недопёс,
Но сегодня мы
Будем лаять вместе
Сквозь толщу тьмы.


или

Я целый день по листьям бродил, от осени я устал,
Сколько узорной пёстрой листвы за день я истоптал!
Может, стараясь вбить в землю страх,
топал я слишком гордо,
И так безнаказанно наступал на листья ушедшего года.

Всё прошлое лето были они где-то там, надо мной,
И мимо меня им пришлось пролететь,
чтоб кончить свой путь земной.
Всё лето невнятный шелест угроз я слышал над головой,
Они полегли – и казалось, что в смерть
хотят меня взять с собой.

С чем-то дрожащим в душе моей,
говоря будто лист с листом,
Стучались мне в веки, трогали губы, –
и всё о том же, о том...
Но зачем я должен с ними уйти?
Не хочу я и не могу:
Выше колени – ещё хоть год удержаться бы на снегу.

Или вот коротенькое

Ворона сбила
С ёлки снежный ком,
Меня окатила
Сухим дождём,

И эта внезапность
Спасла для меня
Остаток, казалось
Пропащего, дня...


И ещё есть...

С Андреем Сергеевым Васька всегда соперничал – они друг друга не любили, или скорей недолюбливали, почти не будучи между собой знакомы – оба честолюбивые, обоим хотелось первенства, оба видели соринку в глазу противника, не замечая бревна в собственном. И высказывания у них бывали совершенно зеркальные. Васька любил чохом обзывать переводы москвичей «московская халтура», утверждая, что все они строчки гонят... А потом я прочла у Андрея Сергеева в чудесной автобиографической книжке «Альбом для марок» – ленинградская халтура...

Когда Андрей Дмитриевич Михайлов сказал нам по телефону, что Андрей Сергеев погиб, что его сбила машина, когда он стоял на островке безопасности, было острое ощущение потери – будто не чужой человек... У нас обоих...
Tags: Васька, литературное, мы, переводы, пятна памяти, эхо
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 39 comments