mbla (mbla) wrote,
mbla
mbla

Categories:
Предыдущее

Про Нюшу, про воду, про плаванье, про любовь, про ньюфов и пуделей, про гусей и черепах, про Кольку...

Мы очень хотели поскорей научить Нюшу плавать, а она, маленькая, никак не шла в воду. Уговаривали ее, звали, а она заходила так, что только самый низ лап в воде, и упрямо останавливалась. И тут пришло время. Ей было около полугода, когда она по доброй воле поплыла.

Мы в выходные обычно ездили гулять – в разные места, чаще всего не сильно далёкие, – в леса с нашей юго-западной стороны от Парижа, лишь изредка отъезжая на дальний запарижский север.

Было у нас одно любимое озеро в получасе от дома. Почему-то потом мы перестали на него ездить – может, потому, что когда Васька стал лучше ходить, нам там стало тесно – собственно, всё, что там можно было сделать, – это его обойти часа за два-за три, а приличного леса, вроде, вокруг не было – так, перелески. А мы-то постепенно приучились гулять по пять-шесть часов по субботам! А то и больше – летом-то – утром не ранним приехал – вечером уехал.

И вот шли мы по дорожке, Нюша иноходью впереди бежала (маленькие ньюфы – холерики, носятся, как крепкие и довольно увесистые снаряды – с ног сбить – им в кайф, – это уж потом они начинают степенно гулять) – и вдруг она резко свернула и с полоски песка забежала в воду, – задумалась на минуту - шаг-два – и поплыла. Как чёрный пароход – сухая спина лежит на воде, и морда тоже.

Сейчас-то, плавая с Таней, я могу оценить разницу между бесшумным экспертным ньюфским плаваньем и пуделиным. Во-первых, ньюфу, чтоб в воду залезть, компания вовсе не нужна – есть вода – и вперёд. Когда Вова Минкин увидел в лесу Рамбуйе, как Катя кидается в крошечное озерцо, он скептически заметил – надо же, совсем как мой дедушка ГАлецкий – есть лужа – значит, надо выкупаться. Собственно, и я подхожу к делу почти так – но всё-таки в медонский пруд не лезу!
Таня плавает много и бесстрашно – но только с людьми – в пуделиную голову просто не приходит самой плавать для собственного удовольствия. И спина у неё мокрая, она плывёт, не ложась горизонтально. Но конечно, Таня хочет угнаться за самым быстрым, и если не получается догнать – тут уж только и остаётся, что пищать носом на плаву, или взлаивать тончайшим жалобным голосом.

А у Нюши отношения с водой были совершенно антеевские. Умоталась от длинной прогулки – плюхнулась в озеро, или хоть в озерцо, если в лесу Фонтебло гуляли, – с холма на холм целый день по жаре – и как новенькая, и опять вперёд и вверх.
Ну, а в день первого плаванья она вошла в раж – к середине озера – обратно к нам, за палкой – без палки... Васька был совершенно щаслив – ньюф-то у нас самый настоящий, не кто-нибудь сухопутный!

Когда мы довольные выше крыши подошли к нашему форду, у Нюши не было сил запрыгнуть в багажник, где она у нас грязная после прогулок ездила – мы её туда подняли на руках.

Нюша и вода – это отдельная песня – она любила всякую – пруды, озёра, море – да чего – обожала купаться в коровьих поилках, валяться в лужах. Ну, может, и против того, чтоб «тонуть в компоте», ничего б не имела – но не довелось.

Кстати, и Нюша, и потом Катя очень любили сначала в лужу пописать, потом из неё попить, – ну, и после этого Нюша в ней с комфортом устраивалась, как миргородская свинья. Надо сказать, что один наш знакомый, боящийся собак, приехав из Америки и зайдя к нам в гости, потом высокомерно сказал, что боится он собак, а не свиней. Но Нюша на него не обиделась, а наоборот покровительствовала. Он мне позвонил, прилетев в Штаты, чтоб передать Нюше отдельную благодарность – их самолёт из-за неисправности совершил посадку на острове Ньюфаундленд.

А вот Катя в лужах обычно не лежала. Я даже удивлялась...

В Бретани в 96-ом Нюша нас однажды почти успела напугать – поплыла за дальним кораблём к горизонту – и на истерические вопли не сразу повернула обратно. Когда-то в лесу Рамбуйе так же успело ухнуть в груди, когда она ринулась в папоротники за здоровенной змеюкой – хрен знает, ужище это был, или гадючища. Оба раза – вернулась – но не в ту же секунду – стань передо мной, как лист перед травой.

И ещё Нюша обожала плавать за утками – и они её с удовольствием дразнили, впрочем, может, ей и не обидно было – плыли прямо перед ней, в нескольких сантиметрах от чёрного шевелящегося носа почти до противоположного берега – а потом – рраз – взлетели, через собаку перелетели – приводнились, пока чёрный пароход разворачивается, – и обратно – будто Нюша пасёт их на пруду.

В бургундском озере Сетон нам с Нюшей как-то сделал замечание прогулочный кораблик – капитану показалось, что мы плывём на его фарватер, и он на нас страшно загудел.

А однажды Нюша погналась за лебедем. Дело было на Луаре в парке замка Шенонсо на реке Шер. Васька страшно любил и хорошо знал Луару, обожал её показывать. В тот раз мы повезли туда на день Бегемота с Маринкой. Наверно, осенью 91-го дело было, или 92-го. А поехать на Луару на день – 200 с лишним километров в один конец – Ваську тогда нисколько не смущало.

Лебедь мирно гулял у речки, когда мы, как рояли, неожиданно появились из кустов. Я не успела Нюшу остановить – она бросилась за ним – он в воду – и оба скрылись за поворотом. Я с воплями «Нюша, Нюша!!!!!» помчалась по берегу, а Васька, как потом рассказал Бегемот, попытался снять с железной цепи чью-то чужую лодку. Когда я, выпучив глаза, забежала за поворот, я увидела, что люди сгрудились на мосту и пальцами тычут в реку – а там посреди, на мели, стоит Нюша и озирается по сторонам. Речка такая мелкая, что она подошла к берегу пешком, – только ей там было не выйти – высокий каменный парапет. Так мы с ней и шли до его конца - я по парапету, Нюша пешком по воде.

Эта история ничему её не научила. Как-то раз мы с ней возвращались, кажется, от нашего тогдашнего автомеханика – гения по имени Ив, о котором я ещё расскажу, и проезжая мимо не очень нам знакомого довольно дикого парка Сен-Жермен-ан-Ле решили там погулять. Только Васька отстегнул поводок, как Нюша припустила по аллее, в конце которой, в дальней дали, виднелся пруд. Когда мы с Васькой подошли, неизвестный герой уже вытаскивал её через парапет из воды, – напоследок он ей наподдал по попе. Она прыгнула в этот пруд с золотыми рыбками, решительно не просчитав, как будет вылезать.

На озере, где Нюша плавать научилась мы как-то видели совсем удивительное – но поскольку тогда не было ещё цифровиков, а Васька свой обычный аппарат очень редко брал с собой, вещдоков не осталось. На двух корягах, протянувшихся в воду, сидели друг против друга два гуся и две черепахи – сидели и друг на друга глядели – разговаривали. Черепахи были здоровенные, возможно, флоридские. Бывает, что люди совершают антиобщественные поступки – отпускают в лес купленных в зоомагазине флоридских черепах – им-то неплохо «в наших северных лесах», да вот объедают они местных небольших черпашек – без стыда и совести. Гуси тоже немаленькие. Мы стояли, наверно, успели Нюшу ухватить на поводок, и они друг против друга сидели, а потом одна из черепах плюхнулась в воду, и картинка зашевелилась, ожила... Стала невероятной.

Удивительно - достаточно потянуть за нитку, вспомнить декорацию, как вдруг оживают сцены - вот мы поднимаемся от озера в крошечную горку и бредём осенью вдоль цыганского табора, изумляясь, в какой же грязи они живут – и как сочетаются пёстрые юбки с тоскливым убожеством скученности. А вот выгуливаем там Димку с его мамой. И Лилю Друскину в её лёгком, даже изящном кресле на колёсиках.

Двадцать лет жизни пролетели с тех пор, совершенно бесконечной жизни... И вот уже полтора года без Васьки…




И ещё одно событие случилось в нюшиной жизни этим её первым летом – она влюбилась – и не как-нибудь, а на всю жизнь. Произошло это так. В Париж погулять приехал девятнадцатилетний Колька. Его родители учились на физфаке на курс старше Бегемота, и с совсем юным Колькой мы с Бегемотом в Питере были знакомы – мои о нём воспоминания относились к Коктебелю 77-го года. Кольке было пять лет, и когда мы ели-пили-орали и буянили в их снятом жилье (а мы с Бегемотом и с Машкой в обществе ёжиков и муравьёв жили тогда в палатке на участке у Марьи Николавны Изергиной, так что у нас негде было выпивать), полагалось минут пятнадцать вести себя тихо – чтоб Колька заснул – потом уже можно было палить из отсутствовавших пушек. Так что когда Колька позвонил в августе 91-го, и мы с Васькой отправились за ним на станцию, я предварительно спросила, а как же я его узнаю, и Колька ответил – увидите мою маму, так это буду я. И не ошибся!

Ну, а ездили мы всюду с Нюшей, так что и на станцию отправились втроём. И Кольку посадили к Нюше на заднее сиденье. Она, как его увидела, – так влюбилась бесповоротно и навечно, как потом выяснилось, – и стала его душить в недюжинных объятьях полугодовалой любвеобильной ньюфихи.

Недавно мы про это вспоминали, и Колька сказал, что у него два соперничающих воспоминания о нюшиной любви – объятья на заднем сиденье и спасение на водах – естественно, что в море Нюша начинала со спасенья самого дорогого – Кольки – и спасала его навалившейся тушей и когтистыми лапами по дороге от берега, – на обратном пути она, на колькино щастье, решала, что и кого-нибудь другого можно немножко поспасать.

И всю нюшину жизнь, когда Колька приезжал, она кидалась на его диванчик, чтоб на нём хоть немного полежать, а поскольку Колька нередко забывал плотно закрыть дверь гостевой комнаты, ей это часто удавалось.

На самом деле, у Кольки с Нюшей много общего – некое жизнеутверждающее добронравие и расположенность к миру – только Колька всё на свете знает и обладает загадочной памятью (как можно хорошо и широко знать историю – мне совсем недоступно, ну, а что можно ещё и в датах не путаться – недоступно втройне). Мало того, недавно он назвал мне всех чемпионов мира по футболу от сотворения мира – типа от пятьдесят какого-то года. И даже доходчиво объяснил мне, зачем маленьким мальчиком он начал это странное действие с мячиком смотреть (я всегда вспоминаю старика Хоттабыча, который каждому игроку выдал по мячу)! И не приходило мне в голову, что как и в коллекционировании марок – тут были волшебные слова – Гондурас, Бразилия – а есть ли они в самом деле? А ещё Колька по очкам обогнал всех вокруг в бродившей сколько-то лет назад по интернету игре про русских и понаехавших – там надо было отвечать на вопросы вроде: «когда начиналась передача «с добрым утром»» и вставлять пропущенные слова во фразы – то есть знать, что американские империалисты не что-нибудь, а поигрывают мускулами. Ну, и современные мультяшные реалии тоже знать надо было. Колька не прокалывался ни на семидесятых годах, ни на сегодняшнем.

Впрочем, и Нюша на память не жаловалась – знала невероятную уйму людей – и всем улыбалась – дома и на улице – le chien qui rit – звали её. Улыбка была зубастая – американская, или может быть, крокодильская. Как-то раз мама – человек в высшей степени собачий – не поняла, что Нюша на прогулке у того самого озера, где она плавать научилась, дружественно улыбнулась незнакомой женщине, и спросила, чем это та ей так не понравилась.

Однажды к нам на неделю приехала из Германии васькина приятельница, когда-то в юности ходившая к нему в поэтический семинар, – Оля Бешенковская. И вот как-то она вернулась домой в середине ночи, после того, как мы уже залегли, и наутро сказала, что Нюша, когда хозяева спят, остаётся за сторожа, – недовольно оскалилась, когда она дверь ключом открыла. А это Нюша совсем наоборот – улыбкой радушной хозяйки её встретила.

Колька стал профессором той математики, которая физика, или той физики, которая математика – смотря как глядеть, а Нюша, «к наукам страсти не имея», к старости стала всё больше походить на Анну Андреевну Ахматову, особенно, когда лапу царственно подавала.
Tags: Васька, Катя, Нюша, Таня, истории, люди, пятна памяти, эхо
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 24 comments