mbla (mbla) wrote,
mbla
mbla

Category:

Хвостик вчерашнего

Предыдущее

Про Горбаневскую, про "Континент", про Гинзбургов, про "Русскую мысль"...

Много лет Васька с Горбаневской вдвоём заведовали отделом поэзии в «Континенте».

Они договорились о том, что стихи для печати они будут отбирать строго по очереди – в один номер Васька, в следующий Наталья, но по васькиным словам, Наталья специально прятала в шкаф понравившиеся Ваське стихи, и там они терялись навеки. А сама, опять же, по васькиной версии, выбирала исключительно абсурдистов, оттеняя тем самым свои отнюдь не абсурдистские стихи.

И ещё, опять же по васькиным словам, Горбаневскую хлебом не корми, дай поисправлять, подержать подольше какую-нибудь корректуру.

Думаю, что у Наташи была совершенно другая версия тогдашней жизни, но почему-то мы, когда стали общаться, ни разу не говорили о «Континенте». Сейчас это кажется странным, но тогда не удивляло, и ощущения нарочитости и умолчаний совсем не было – не говорили, потому что к слову не приходилось.

В начале девяностых Васька с Наташей находились не то чтоб в ссоре, скорей – в необщении. Как сказала потом Наташа – «непонятно почему мы с Васькой друг на друга дулись».

Однажды Васька написал Горбаневской открытое письмо, но я совершенно не уверена, что она его прочитала, потому что «Русская мысль», куда он это письмо отправил, его не напечатала. Васька за некоторое время до того письма с «Русской мыслью», которую он звал «узкой мыслью», порвал. А Наталья ещё была в редакции. Потом и она то ли оттуда ушла, то ли её «ушла» Иловайская, которая была там главным редактором после Шаховской.

А письмо Васька написал тогда в защиту Кушнера. Дело было в первой половине девяностых, и Наташа написала крайне неприязненную заметку не столько о его стихах, сколько о нём самом, фактически между строк обвинив его в том, что он не уехал, а оставшись в СССР, тем самым сотрудничал с властью. Очень была интонационно несправедливая заметка. А Кушнер к тому же проходил по разряду старых друзей, так что вступиться было совершенно необходимо. Но на письмо не последовало никакого ответа ни с чьей стороны.

Впрочем, Васька порвал с «Русской мыслью» ещё до того, то ли в 92-ом, то ли в 93-ем году, не помню...

«Русская мысль», надо отдать ей должное, кое-что платила своим авторам, но как-то неопределённо – не было договоров, не было чётких условий, и деньги получались не чеком, а живые, в конвертике.

Васька писал для них «Коротко о книгах». Собственно, эту работу давал ему Алик Гинзбург, который вместе с Ариной был членом редколлегии. Алик регулярно ездил в Москву и привозил оттуда в Париж самые разнообразные книжные новинки. Мы к ним заезжали и увозили по большей части не слишком толстые книжки в цветных обложках.

В принципе, мне кажется, что бОльшую часть этих книг мы Алику отдали, но какие-то осели у нас на полках.

Алик подарил нам смешную советскую книжку по служебному собаководству, издания пятидесятых годов. Там рассказывалось о воспитании овчарок для пограничников – со строгостью и условными рефлексами. Где-то она до сих пор валяется. На неё рецензии не полагалось.

Гинзбурги вообще собачьи были люди. По васькиным словам их мальчишки, когда они приехали в Париж, попросили у родителей самую большую на свете собаку. И взяли они здоровенного bouvier de Flandre. Естественно, Васька с этим псом дружил.

Но в начале 90-ых собаки у них не было. И Алик, смеясь, вытащил из какой-то груды книг, которых в их квартире было множество в разных местах навалено, совершенно бессмысленную советскую книжку, и нам её презентовал.

У Алика удивительно была славная улыбка, обезоруживающая. Ласковая улыбка.

Убей бог, ни одной книги, о которой тогда Ваське пришлось писать, а следовательно и читать её, я не помню, – общее ощущение осталось – что надо было за небольшие деньги проглатывать гору всякой ерунды и быстренько её как-то характеризовать – дело неинтересное, – с одной стороны, но и непыльное – это если глядеть с другой. И денежки, пусть небольшие, но капали. Да и создавало жизненную канву с определёнными обязательствами, что, конечно же, Ваське было очень важно, – слово «работа» было у него священным почти по-протестантски, и наличие такой чёрной работы давало эмоциональную возможность выносить дни, когда стихи не пишутся, а переводов под рукой тоже нет.

Так оно и шло, пока «Русская мысль» не перестала платить. Васька звонил Арине и Алику в редакцию и домой, пытался понять, в чём дело. Ему отвечали, что завтра-завтра-не сегодня... Я не помню, сколько денег газета была Ваське на тот момент должна – он, не получив денег за последнюю работу, продолжал по инерции писать, а они продолжали печатать – только не платили. Арина объясняла, что деньги живьём! должен привезти гонец из Италии. Иловайская была замужем за итальянским, кажется, социалистом, и откуда газета брала деньги по сути никто не знал. Явно жили они не только на не слишком многочисленных подписчиков. Давало ли на неё деньги ЦРУ, нет ли, – понятия никто не имел.

Но мы живо представляли себе эдакого Гонца из Пизы или Пиздеца из Ганы, который зимой через заснеженные горы везёт нам деньги на осле. Вёз-вёз – да не довёз.

А Арина с Аликом перестали подходить к телефону, когда Васька звонил. Секретарша в «Русской мысли» неизменно отвечала, что их нету, уехали – и когда будут, совершенно неизвестно.

Ну, в конце концов, нам стало очень обидно, и Васька в «Русскую мысль» написал, что «порывает с газетой всякие сношенья».
На письмо ответа не воспоследовало, Гинзбурги не звонили тоже, и денег никто не заплатил. А газета продолжала приходить в почтоый ящик ещё много лет – она авторам бесплатно высылалась.

Ну, и прошло ещё некоторое время – вдруг звонит Арина и, как ни в чём не бывало, просит Ваську на машине помочь им с переездом...

Тут взбесилась я и сказала: нет. Собственно, единственный был случай, когда я как-то вмешалась в васькины с кем-то отношения. Но тогда мне настолько это показалось гадким и непристойным – обратиться к человеку после всей этой газетной истории, после того, как к телефону не подходили трусливо, чтоб не объясняться...

Сейчас я считаю, что я была неправа, и не стоила вся эта дрянь человеческого... И великодушно надо было простить...

Но там ещё наложилось очень неприятное. «Русская мысль» в травле Синявского не оставалась в стороне, и как всегда бывает, вовлекались всё новые люди. И опять же «Русская мысль» для сотрудников редакции была неплохой кормушкой, – и думаю, что не в дружбу, а в службу Алик написал заметочку, где обзывал не только Синявского, но и Эткинда (тоже человека из левого лагеря), и в частности сообщал, что первое, что Ефим Григорьич сделал на Западе – это вступил во французскую компартию. Эткинд действительно вступил, но не в компартию, а в соцпартию, – две большие разницы, или четыре маленьких. В следующем номере последовало опровержение, как водится, мелким шрифтом...

В общем, противно было...

А ещё через какое-то время Иловайская Гинзбургов из газеты тоже выгнала...

И вправду, пыль веков на всех этих историях, о них мы давно и думать забыли...
...

Васька очень хорошо относился к стихам Горбаневской, совершенно независимо от состояния их личных отношений.

Были люди, которым он давал огромную фору – дружественные люди, не скажу «друзья» – часто он им прощал и в общении, и в стихах то, чего не простил бы людям посторонним, или враждебным.

Но вот, пожалуй, не было ситуаций, в которых он к кому-то в стихах придирался из-за плохого отношения к автору.

Собственно, я стала всерьёз читать стихи Горбаневской именно из-за Васьки – ведь я-то была против неё предубеждена из-за Максимова и «Континента», воспринимала её, как часть антисинявского мира, да и вообще отчётливо принадлежа к левому эмигрантскому крылу, людей из правого – недолюбливала.

Кстати, к счастью были люди, которых любили все – левые-правые – просто любили и вспоминали с великой нежностью. Самым из них заметным был Виктор Некрасов, которого все звали Викой и расплывались при малейшем упоминании. В «Континенте» был он свадебным генералом на задней странице обложки, а судя и по книжкам его, и по рассказам, включая папин – о том, как когда-то в Берлине пропивали они некрасовскую сталинскую премию за «в окопах Сталинграда», был он чрезвычайно живым расположенным к окружающему миру человеком. Да, собственно по «запискам зеваки» ясно, что необаятельный человек такой книжки бы не написал. Увы, я его уже не застала, только рассказы о нём. Васька обожал вспоминать, как они с Некрасовым и Толей Шагиняном проходили весь бульвар Сен-Жермен, то и дело заглядывая в кафе и выпивая рюмку чего крепкого, ну, Некрасов крепкого, Васька-то, небось, вино пил, и как заканчивалось всё это дело погружением тела в машину и вручением тяжеловатой посылки некрасовской жене. Удивительно, что она не спускала с лестницы Ваську с Шагиняном, не обвиняла их в том, что это из-за них муж превращён в бесчувственное тело. Принимала, расписывалась, а эти обормоты убирались восвояси.

А Синявский с не меньшим удовольствием вспоминал, как он колдовал, – и Некрасов выздоровел. Он загибался от перитонита, и Синявский в порядке колдовства (всё ж леший он был, не абы кто!) сел писать некролог. И тут Некрасову немедленно стало лучше. И он выкарабкался.

Когда-то Васька с Горбаневской играли в игру – друг друга не читаем. Васька-то всегда её читал, читала ли она Ваську, я не знаю, но она с васькиной стороны принимала игру всерьёз.

Считалось, что она пишет короткие стихи, а Васька коротких не любит, а она не любит длинных васькиных.

Когда Наташа пришла к нам в гости после многих лет необщения, книжку она подарила мне, сказав: «ну, Васька всё равно моих стихов не читает».

Я очень рада, что благодаря жж она убедилась, что это не так. В васькиной книге о поэтах, отредактированную нами обоими версию которой он в жж поместил, есть написанная очень давно статья о Горбаневской, – в отличие от многих других васькиных эссе из этой книге, заметку о Горбаневской мы практически не тронули, ну, разве что какую-нибудь мелкую редактуру произвели, чисто стилистическую. А некоторые статьи из той старой книги мы просто выкинули, многие очень сильно переписали.

Кстати, вообще о Горбаневской Васька в период необщения с ней говорил скорей обиженно, чем плохо, – ну, вот вроде этих рассказов о том, как в отделе поэзии каждый из них тянул одеяло на себя, пытаясь напечатать стихи по собственному выбору.
Уверена, что и Горбаневская могла о Ваське такого ж порассказать, и оба были хороши.

А в целом истории о Горбаневской, которые Васька рассказывал, были очень тёплые.

Например про то, как Наташа пыталась уговорить Ваську и Максимова не материться в редакции «Континента» – дело, естественно, совершенно безнадёжное. Она по васькиным словам как-то сказала: «ребята, ну перестаньте, ну, я ж всё это себе представляю в лицах».

Естественно, она вызвала у Васьки с Максимовым бурный приступ веселья и получила встречный максимовский вопрос о том, что именно встаёт у неё перед глазами, когда речь заходит о хуе моржовом.

Когда у Васьки в жж появилось о ней эссе, Горбаневская была, по-моему, рада, по крайней мере, она дала у себя на него ссылку.
Кстати, общаться мы с ней стали благодаря жж – однажды она пришла в мой пост, посвящённый Галичу, – мы с ней обменялись парой комментов, а потом она в совершенно другом посте откликнулась на мою просьбу отвезти в Москву какое-то гостевое приглашение, и как-то очень просто, очень по-домашнему откликнулась: «скажите Ваське, чтоб он позвонил Ясику», – как-то так.

И стали с тех пор общаться.

Наташа была удивительно доброжелательной, приветливой, уютной, я её представляла совсем другой. Думала, что она нетерпима, и что сноб, думала, – а этого и в помине не было.

Она была очень естественной, легко восхищалась хоть чьими-нибудь фотографиями, хоть чужими стихами – сколько она их в своём жж помещала!

Обожала рассказывать про детей и внуков, говорила, что она легко простит дурные слова о своих стихах, но не о внуках! Страшно гордилась своими супами, котлетами, гостей просто закармливала.

И в Париже совсем прижилась – в крошечной квартирке в 14-ом возле Алезии. По летним вечерам в её окна довольно высокого, не помню какого, этажа, било солнце, а за окном цветы, кажется, красная герань – такой парижский цветок...

В последний раз мы виделись летом 2013-го... В первый раз после васькиной смерти. У неё жила тогда Доминик, с которой они подружились на почве переводов с польского. И как раз тогда они вместе приехали из Варшавы. Наташа очень много ездила и по России, и в Польшу, которую ощущала совершенно родной.

Мы пришли втроём – с Бегемотом и колькиной мамой Ленкой. Мир очень невелик – только мы собрались ужинать, как забежала к ней по-соседски Эля, биолог из института Кюри, которую незадолго до того привёл ко мне в гости Вася...
Забежала на минуту, но осталась, потому что нельзя было уйти, не поев супа.

Наташа поставила на стол стопку водки для Васьки и куском чёрного хлеба её накрыла. Никто из нас троих об этом обычае не знал...

Солнце било в окна, котлеты скворчали на сковородке... Потом кто-то пошёл на кухню за добавкой...

Кажется, как раз тогда Наташа говорила, что срослась с Парижем, что не представляет для себя какой-нибудь иной непарижской жизни.

Я по её просьбе подарила ей «ежжедневник», а она мне сборник Игоря Булатовского, который Булатовский Ваське в подарок прислал.

Собственные наташины стихи – как всегда у неё, короткие, лёгким невесомым касаньем стихи, – чёрно-белые минималистские стихи – мне в последние годы почти все они нравились...

Потом жарким вечером мы ехали домой на автобусе – шли к остановке мимо уличных летних пятничных столиков, – народ пьёт вино, пиво, – и смотришь будто в чужие окна, будто на тех, у кого всё всегда в порядке, на сказочную жизнь глядишь...

...

Из шести человек, сидевших за столом, нет двоих – Доминик совсем безвременно умерла – впрочем, нельзя умереть не безвременно, ну, разве что потерять голову и умереть до смерти...
 
Tags: Васька, истории, люди, пятна памяти, эмиграция, эхо
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 22 comments