mbla (mbla) wrote,
mbla
mbla

Categories:
Предыдущее

Про Марью, про Синявского, про кошку Каспарку, про рыжего кота

Весной 92-го, как раз, когда жил у нас котёнок Яшка, впервые пришла к нам в гости Марья Синявская.

Васька с Синявскими, оказавшись в разных политических лагерях, не общался много лет. И вот как-то на каком-то русском сборище, происходившем днём, когда я была на работе, Васька повстречался с Марьей.

Кажется, он забыл мне сразу про это рассказать, а через некоторое время по какому-то поводу мы вспомнили о Синявских, и Васька вдруг говорит: «Марья была очень приветлива и спрашивала, чего я не звоню».

Ну, я Ваське и предложила взять, да позвонить, – мне-то Синявские всегда были очень симпатичны, а Андрей Донатович после бостонской конференции и его лекций в Сорбонне казался просто умнейшим небожителем. И книги его я очень любила.

Кстати, часто ведь как раз не хочется знакомиться с человеком, которого любишь по книгам, – иногда подозреваешь, что личное знакомство только подпортит любовь к книжкам, – но с Синявским страшно не было, – после его лекций он казался удивительно близким. И потом эта его принадлежность к волшебному миру настолько очевидна была – хотя только уже после его смерти, когда я открыла его книжку о русском фольклоре и прочитала, что у Лешего пробор справа, я поняла, в чём дело – ну да, конечно, он Леший, о себе ведь рассказывает.

«А пробор у Лешего справа, тогда как у людей он всегда слева».

И кто ж не захочет с Лешим познакомиться?

Васька позвонил, и Марья тут же напросилась в гости. То есть мы-то думали, что напросились Синявские, ан нет – когда мы за ними заехали, выяснилось, что только Марья.

От нас до Синявских, как Васька утверждает, по счётчику пять километров. Синявские не водили машину, – впрочем, имеет смысл говорить только про Марью – представить себе Андрея Донатовича за рулём невозможно при самом отважном полёте фантазии.

Не потому, что по каким-то загадочным причинам он не мог бы водить машину, а просто – зачем ему это? Синявский не любил делать что-нибудь такое, чего можно запросто не делать.

Многие люди возмущались тем, что Марья всегда его перебивала и отодвигала в сторону на всяких встречах с журналистами и прочей общественностью, в телевизоре, – дык это потому только, что Андрею Донатычу так было сильно удобней, а Марья своего Андрея-Абрама защищала и прикрывала не как наседка, а как натуральная орлица!

Когда-то ещё в самом начале парижской жизни, до ссоры, Синявский как-то в ответ на чьё-то возмущение тем, что он никогда не вступает в пререкания, тихонько сидит в стороне и глазом зыркает, сказал, что чего ему лаять, когда у него собака есть...

И как же удобно не уметь брать деньги по карточке из банкомата, не говорить по-французски, – сидеть у себя в кабинете и книжки писать, ну, может, иногда поглядывая на глицинию за окном, ползущую по старой слегка потрескавшейся стенке...

Глициния, кстати, не просто так глициния, – толстенные ветки, чуть не с руку, море цветов…

Однажды с кем-то из синявских многочисленных гостей приключилась вот какая история. Синявские куда-то уехали, и одинокий гость жил в комнате на третьем этаже. Ночью тишина, только совы иногда ухают, да ветка в саду затрещит. И вдруг раздаётся на третьем этаже стук в окно. Тук-тук-тук. Во тьме в глухую ночь. Ну, известно всем, что когда Марья отправилась в начале парижской жизни в хозяйственный магазин за шваброй, у неё спросила продавщица: «Вам завернуть, или так полетите?» Но ведь Марья в отъезде, чего б ей ночью в собственный дом на метле возвращаться? Дрожащий гость всё-таки подошёл к окну, – фер-то кё – из-за стекла с глицинии на него поглядели зелёные глаза кошки Каспарки.

Из дому Синявский выходил – ездил в город лекции читать, да и по миру они разъезжали (Марья наверняка любила разъезды куда больше него – конференции, встречи, издатели…), но главная жизнь проходила в кабинете за стареньким подслеповатым макинтошем, который они купили, когда компьютеры в личном пользовании только стали появляться.

Однажды я, огорчаясь, что садом вокруг дома так мало пользуются, спросила у Синявского, не хочет ли он там летом работать, – а он в ответ прямо чуть руками не замахал – как можно, ведь бумажки от ветра разлетятся.

Сад заросший – из русской литературы рубежа веков – прошлого и позапрошлого, стоял пустой и тихий, в траве весной зацветали нарциссы и тюльпаны, из луковиц, оставшихся от прошлых владельцев. Синявскому сад был не нужен, а у Марьи руки до него не доходили – сад был только довеском к дому.

Ваське всегда очень хотелось иметь сад, достоинства дома он оценивал только достоинствами сада – участка – большой участок – отлично, а ради маленького чего с домом-то заводиться. Я в жизни не возилась в саду, дачу мы снимали и соответственно ничего на участке не растили, но я очень нежно отношусь к литературным садам – бунинским, чеховским, и чай на балконе, куда лезут деревья, мне всегда представлялся символом устоявшейся благополучной ностальгической жизни. Если люди в сад выходят, если чай на балконе пьют, то всё в порядке, жить можно…


СТИХИ О ПРОЗЕ

А. Кушнеру

Ум ищет божества, а сердце не находит

Пушкин

А была ли она – благодать?

Та, простая, которую только

Можно бунинским часом назвать?

Без сомнений, без смысла, без толка

Устоялась уездная мгла.

Как щедра ты, небесная милость –

На перине купчиха томилась,

Не иначе – студента ждала.

То ли «Нивы» измятый листок,

То ли скука апухтинской блажи,

Всё впечатано в память, и даже

Из за леса дымок да свисток...

Эту глушь станционных платформ

Бунин как-то сумел – без описки:

Ямщики, паровоз, гимназистки,

Лошадиный рассыпанный корм...

И закат перед криком совы.

Эти сумерки, сад... и вопросы.

И медовы тяжёлые косы,

Что обёрнуты вкруг головы.

Эти пухлые, душные руки

Под сосной разливавшие чай...

Грань веков, ты прекрасна – прощай.

Только память – зубастее щуки.

И на год взгромождается год...

Не по щучьему что ли веленью,

Всё давно похоронено под

Лепестками вишнёвых деревьев,

Расплылись, растворились в дали

Монастырские синие главы,

И поля не сберечь от потравы,

Да и книги в усадьбах пожгли?

Видно впору твердить наизусть

Разбегающиеся приметы:

Это ровная жёлтая грусть,

Это гроздья черёмухи, это –

Одичалая, злая сирень,

И в рассветах тяжёлая мята,

И забытая где-то, когда-то

Вековая кленовая лень.

Хоть бы набережную в Крыму

Отличить от церковной ограды.

Прав Толстой: ни к чему никому

Колокольни, молитвы, обряды...

Что молиться? Уж лучше письмо

(Не забыть только марку наклеить!)

И дойдёт оно к Богу само

Покаяньем о тёмных аллеях.

1996

За неимением своего сада нам очень захотелось с толком попользоваться синявским садом – уговорить Марью привести его в порядок, ужинать там. Марью и уговаривать не пришлось. Она страшно обрадовалась ещё одному открывшемуся полю деятельности. До наших совместных сельскохозяйственных работ Марья посадила только вьющиеся, ползучие розы – они взбираются по стене возле двери в сад из комнаты на первом этаже, которую она зовёт рабочей.

А ещё черешня в саду растёт – мелкая, кислая, с оттенком вишни во вкусе. Cама выросла из косточки, выкаканной птичкой. Однажды Марья прямо на садовой дорожке увидела молодой прутик, и не стала его выкорчёвывать, – пожалела. Прутик возмужал, вырос в черешневое дерево, – не богатый урожай с него, но всё ж какой-никакой.

Мы отправились в огромный садовый магазин за саженцами – главным мне казалось сирень добыть. Без неё сад не в радость. И посадили у забора. И ещё что-то посадили, не помню уж что, кусты какие-то. И вокруг стола сорняки выкорчевали.

И стали летом ужинать за столом в саду, а по праздникам ещё и фонарики на деревьях развешивали.

Тёплым вечером в последнее лето Синявского мы сидели там за чечевичной похлёбкой – с родителями, с какой-то американской слависткой и её русским мужем... Васька бегал вокруг стола, работал фоторепортёром... Мне кажется, вот те фотки, что он тогда снял, вообще из самых последних фотографий Синявского. И Марья, горделивая, с огромной миской похлёбки, и родители весёлые. Только Васьки нет – он фотографировал.

Сейчас Марья смотрит из дому в заросший сад, с ходунком не пойдёшь туда...

Хотя Марья с ходунком ухитрилась аж до Москвы доехать на юбилей Горбачёва, восьмидесятилетний.

На семидесятилетнем его юбилее Марья тоже была и радовалась, что придумала подарить ему бутылку коньяка его года рождения. Но она оказалась не единственной с таким подарком...

А на восьмидесятилетний юбилей поехала с собственноручно раскрашенным ходунком – вот, глядите, какая красота! И подарила ему книжку, которую сделала в 6 лет её внучка – у меня эта книжка на компе сидит – называется «Энциклопедия сказочных героев» – там портреты сказочных героев (и Золушки, и маркиза Карабаса, и Кота в сапогах...), и дайджесты их историй.

Раскрашенный ходунок, ювелирка, длинноухая медная собака, платья-балахоны – Марья по натуре художник-прикладник, и мне кажется, ей так всегда важно было руками что-то делать – даже её готовка оттуда же – этот её крошечный маринованный итальянский лучок – смачная гордость собой, когда она гостей кормила.

А ещё наша стенка в гостиной под окном. Нюша об неё тёрлась-тёрлась, об тряпку, которой стенки у нас были обшиты. И под окном Нюша любила лежать, да, собственно, и не было других мест, где к стенке можно подобраться – всюду чего-то стоит – книжные полки, столик...

В общем, сорвали мы грязнущую тряпку – если чёрной песчаной глиняной спиной тереться, какого цвета стенка станет? И Марья вызвалась её раскрасить. Купили кисти, краски – Марья полулежала на боку у стенки и рисовала – русских народных охотников в шапках острых, а с ними собаки – нежные тонкие, вроде афганских борзых, длинноухие. И птицы на деревьях.

А на перегородке между гостиной и кухней – белым на белом – лилии.

Ох, попачкались картинки, – Катя, которой, видно, очень хотелось пробиться через стенку на улицу, прогрызла там глубокую выемку... Марья ещё несколько лет назад говорила, что надо б подправить картинки... И наверно, когда она начала про это говорить, она ещё и могла...

***

У И. Грековой в «Кафедре» старый профессор вспоминает своего отца-директора гимназии. Про то, как отец детям говорил, что некоторые люди живут, как богу молятся, а другие, как беса тешат.

И Марья, и Синявский отлично бесов тешили!

Однажды приезжаем мы к ним летом, длящимся ленивым летом, когда в кухне солнце в открытое окно, когда жарко, и дни бесконечные, и жизнь вместе с ними...

Марья, нос задрав, театрально указывает на Синявского в белых штанах.

У них днём были какие-то журналисты, и Синявский в белых штанах вышел интервью давать, – и уселся на корзинку с клубникой. А журналисты на подходе, и летом самое время белые штаны носить. И Марья, находчивая как всегда, схватила пасту, которой замазывали опечатки в машинописном тексте – и рраз – замазала пятно на штанах.

Дом Синявские купили на ждавшие их во Франции гонорары за изданные в разных странах книги Терца. И не простой дом – до них он принадлежал какой-то маленькой газетёнке, а до того Фернану Леже. Дом на улице Бориса Вильде, одного из организаторов Сопротивления, из русских эмигрантов. Когда Синявский умер, Марье в мэрии предложили назвать улицу именем Синявского, она отказалась – как можно переименовывать улицу Вильде.

Очень смешно вскрылось распространяемое Синявским враньё про то, что он не знает французского языка. Как-то у них за ужином Андрей Донатыч оживлённо рассказывал про то, как один их приятель познакомился со своей французской женой – в Москве в доме у Синявских – её прислали французские знакомые, потому что «не так было много в Москве в шестидесятые домов, где по-французски говорили»… Когда профессор Синявский произнёс эту ужасную фразу, Абрашка Терц, карманник всем известный, ткнул его в бок, – Андрей Донатыч слегка поперхнулся – но, как известно, слово-то не воробей…

Ну, а умел ли он деньги из банкомата брать, не знаю – не знаю… Обычно Андрей Донатыч ходил страшно медленно, горбился – казалось, это после лагеря, – ведь лет было ему немного – когда мы познакомились, 66. И вдруг как-то приезжаем мы с Васькой к ним в субботу утром – и сталкиваемся с Андреем у калитки – он бежит-бежит – видит нас, пытается замедлиться, принять привычный вид – бормочет «я на почту»…

На самом деле, всё было устроено просто – у Марьи был высший воинский чин – фельдмаршал. Ну, не совсем высший, всё ж генералиссимусом она не была, но это только товарищ Сталин...

Андрей Донатыч, на этот раз у нас за ужином, при большом стечении народа, совершенно out of the blue вдруг сказал: «Хорошо быть генеральшей». Народ удивился, умолк и поглядел вопросительно. Синявский разъяснил совершеннейшую очевидность: «Генерал работает, генеральша книжки пишет».

И уж Марья ли не заботилась о своей генеральше?! Она-то и в самом деле по-французски не говорила и сокрушалась иногда, что двух вещей в эмиграции не сделала – не научилась водить машину и не выучила французского… И ей-то надо было разбираться в жизни в чужой стране с нуля. А если к этому прибавить, что Марья уезжать не хотела – она была в Москве модным ювелиром, к ней очереди стояли, и она очень любит общаться, и в Москве у неё был широченный круг. Но стоило Синявскому заикнуться, что он хочет уехать, как Марья сделала всё, чтоб уехать быстро, чтоб взять с собой привезённые из поездок по северу старинные предметы, иконы… Торговалась, блефовала…

Марья казалась железобетонной, а на самом деле, не так-то уж она справлялась с жизненным бытовым потоком… Когда умер Андрей Донатович, и надо было разобрать его архив – чего только там не нашлось – не положенные на счёт чеки, не полученные деньги – какие-то бумажки надо было заполнить, чтоб деньги из издательства перевели, а издательское письмо никто не открыл. Все эти чеки в невскрытых конвертах, непрочитанные деловые письма лежали без ладу и складу в картонных коробках… Ну да, когда Синявские уезжали, а в доме оставались гости за порядком следить, они складывали всю почту на марьин рабочий стол – ну, а когда Синявские возвращались, Марья всё смахивала, не глядя, со стола в картонную коробку…

***

Марья очень любила рассказывать историю про Синявского, относящуюся к самому началу их жизни – про то, как у них лампочка в люстре под потолком перегорела. Марья собралась её сменить, но Синявский замахал руками – «ты что, это очень сложная старая люстра, надо вызвать электрика». Вызвали, пришёл. Вкрутил. Очень, вероятно, обрадовался, что встретились ему такие идиоты. Получил денежки, и на бутылку, конечно, впридачу…

А Марья с тех пор ни за чем практическим к Синявскому не обращалась… Он был отстранён. Когда Марья рассказывала эту историю, Синявский незаметно ухмылялся в бороду – надо полагать, что история с люстрой была военная хитрость, и цель её была достигнута.

***

Через год после смерти Максимова в Париже прошла посвящённая ему конференция. В первый её день мы заехали за Синявскими. Прибыли в город раньше времени, приткнули машину и уселись в темноватом кафе кофе пить. Почему-то в болтовне вспомнили, как мы с Васькой летом 91-го ездили в Англию на машине. Синявский задумчиво пробормотал: «трудное дело, ведь руль переставлять надо». Марья поглядела победительно – «нет, вы только посмотрите, с кем я живу!».

На следующий день мы на конференции не были – она шла днём, когда я работала, и Васька тоже почему-то не мог пойти – а ближе к вечеру позвонила Марья – у Синявского инфаркт. Случился прямо в зале, после его доклада. Доклад свой он прочёл, но был зеленоватого цвета. А потом вышел, и уже из коридора попросил кого-то рядом случившегося, чтоб Марью позвали.

Инфаркт был нестрашный. Марья всем по телефону объясняла – инфаркт средней руки. Ну, собственно Леший, Пхенц опять же – вполне у них бывают средние руки!

***

В 92-ом, когда мы в самый первый раз привезли в гости Марью, мы оба очень стеснялись. Приехали за ней раньше времени и решили подождать на улице – Васька после ссоры не чувствовал себя свободно, а мне и вовсе неловко было. Так что посидели чуть-чуть в машине, и минута в минуту вошли в калитку. Поднялись на крыльцо, постучали в стекло, – Марья тут же к нам вышла – без всякого Синявского.

В машине мы стали без умолку болтать... Нюша была, как всегда, с нами, и я с ней села на заднее сиденье, – Марья ужасно любила на машине кататься, и впереди, конечно.

Так что разговор начать очень было просто – чего там о литературе и о политике – вот же Нюша!

Когда мы приехали домой, выяснилось, что мы оставили открытое окно, и Кошка с котёнком Яшкой, большая и маленький, сидели столбиком повыше и столбиком пониже на нашем покатом подоконнике – ухнуло сердце в горле – застыли на секунду в страхе – и оба спрыгнули в комнату.

В тот первый вечер только о собаках, да кошках мы и разговаривали.

Марья рассказала про их Каспар-Хаузера, – как повадился к ним в сад котёнок, как стали они его кормить, как пришли строгие тётки из кошачьего общества – ответа требовать, берут, аль нет.

Каспар-Хаузером кошку назвали не непосредственно в честь этого знаменитого немецкого мальчика, который в 16 лет, не умея говорить, вдруг неизвестно откуда объявился в Нюрнберге, а в честь какого-то журнала, так названного, который у Синявских на столе лежал, когда котёнка привели домой.

Кошка Каспарка – серая толстая, счастливая кошка – повелительница сада. Кошка Синявского. Он спускался по лестнице ужинать с Каспаркой подмышкой – лапы свисали, да хвост. Он кормил её с вилки. Что не мешало ей иногда таскать со стола – к примеру, хлеб.

В саду крошечный круглый бассейн – с огромное блюдо величиной – там белые лилии и золотые рыбки – на радость Каспарке – она усаживалась на каменном бортике и ждала – стоило любопытной рыбке пожелать поглядеть на белый свет и приблизиться к поверхности, как молниеносная лапа насаживала её на коготь, как на шампур. Но подлость каспаркина была в том, что сырых рыбок она не ела – а зачем, котиная еда вкусней. Она кидала ненужную рыбку на дорожку и уходила по своим котиным делам. Это её душегубство особенно возмущало Иру Уварову, вдову Даниэля, которая как-то долго жила у Синявских вдвоём с Каспаркой, пока Синявские в Москве были.

К Каспарке нередко заходили кавалеры, совершенно не смущаясь тем, что она была стерилизованная. Один рыжий здоровущий повадился чуть не каждый день приходить, как раз когда, когда Ира Уварова с Каспаркой жила. Она нам рассказала про него, выразив полную уверенность, что кот бездомный. И вот, когда мы от Иры вечером уходили, худой самоуверенный котяра как раз пришёл в гости.

Мы решили, что не можем оставить на улице бездомного кота и посадили его в машину. Он с удовольствием поехал с нами. Потом дома очень плотно поужинал. Бедная Кошка забралась под кровать, всячески нам показывая, что она не желает жить с какими-то котами. Мы, памятуя об истории с котёнком, решили – стерпится – слюбится, но получилось всё иначе. В три часа ночи кот подошёл к входной двери и начал орать – о, как он орал – он хотел на улицу – он – вольный кот – а его в какую-то квартиру завезли. Нет, он согласен в гости зайти, на ужин – но пора и честь знать, домой пора, и вообще где прикажете пИсать уличному коту – уж не в каком-то сортирном ящике.

Послушав минут пятнадцать, как он матерится, пришлось признать его правоту, – схватить его подмышку – поразительным образом ни малейшей агрессии он не проявил – и отправиться в четвёртом часу утра водворять кота восвояси – на тихую улицу Бориса Вильде в Фонтене-о-Розанова, где домики, садики и, конечно же, розы...

Продолжение следует завтра (всё не поместилось)

Tags: Васька, Синявский, котиное, пятна памяти, стихи, эхо
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 29 comments