?

Log in

No account? Create an account
Из колодца
летопись
Предыдущее Про Марью, про Синявского, про кошку Каспарку, про… 
9th-Jun-2015 01:06 pm
Предыдущее

Про Марью, про Синявского, про кошку Каспарку, про рыжего кота

Весной 92-го, как раз, когда жил у нас котёнок Яшка, впервые пришла к нам в гости Марья Синявская.

Васька с Синявскими, оказавшись в разных политических лагерях, не общался много лет. И вот как-то на каком-то русском сборище, происходившем днём, когда я была на работе, Васька повстречался с Марьей.

Кажется, он забыл мне сразу про это рассказать, а через некоторое время по какому-то поводу мы вспомнили о Синявских, и Васька вдруг говорит: «Марья была очень приветлива и спрашивала, чего я не звоню».

Ну, я Ваське и предложила взять, да позвонить, – мне-то Синявские всегда были очень симпатичны, а Андрей Донатович после бостонской конференции и его лекций в Сорбонне казался просто умнейшим небожителем. И книги его я очень любила.

Кстати, часто ведь как раз не хочется знакомиться с человеком, которого любишь по книгам, – иногда подозреваешь, что личное знакомство только подпортит любовь к книжкам, – но с Синявским страшно не было, – после его лекций он казался удивительно близким. И потом эта его принадлежность к волшебному миру настолько очевидна была – хотя только уже после его смерти, когда я открыла его книжку о русском фольклоре и прочитала, что у Лешего пробор справа, я поняла, в чём дело – ну да, конечно, он Леший, о себе ведь рассказывает.

«А пробор у Лешего справа, тогда как у людей он всегда слева».

И кто ж не захочет с Лешим познакомиться?

Васька позвонил, и Марья тут же напросилась в гости. То есть мы-то думали, что напросились Синявские, ан нет – когда мы за ними заехали, выяснилось, что только Марья.

От нас до Синявских, как Васька утверждает, по счётчику пять километров. Синявские не водили машину, – впрочем, имеет смысл говорить только про Марью – представить себе Андрея Донатовича за рулём невозможно при самом отважном полёте фантазии.

Не потому, что по каким-то загадочным причинам он не мог бы водить машину, а просто – зачем ему это? Синявский не любил делать что-нибудь такое, чего можно запросто не делать.

Многие люди возмущались тем, что Марья всегда его перебивала и отодвигала в сторону на всяких встречах с журналистами и прочей общественностью, в телевизоре, – дык это потому только, что Андрею Донатычу так было сильно удобней, а Марья своего Андрея-Абрама защищала и прикрывала не как наседка, а как натуральная орлица!

Когда-то ещё в самом начале парижской жизни, до ссоры, Синявский как-то в ответ на чьё-то возмущение тем, что он никогда не вступает в пререкания, тихонько сидит в стороне и глазом зыркает, сказал, что чего ему лаять, когда у него собака есть...

И как же удобно не уметь брать деньги по карточке из банкомата, не говорить по-французски, – сидеть у себя в кабинете и книжки писать, ну, может, иногда поглядывая на глицинию за окном, ползущую по старой слегка потрескавшейся стенке...

Глициния, кстати, не просто так глициния, – толстенные ветки, чуть не с руку, море цветов…

Однажды с кем-то из синявских многочисленных гостей приключилась вот какая история. Синявские куда-то уехали, и одинокий гость жил в комнате на третьем этаже. Ночью тишина, только совы иногда ухают, да ветка в саду затрещит. И вдруг раздаётся на третьем этаже стук в окно. Тук-тук-тук. Во тьме в глухую ночь. Ну, известно всем, что когда Марья отправилась в начале парижской жизни в хозяйственный магазин за шваброй, у неё спросила продавщица: «Вам завернуть, или так полетите?» Но ведь Марья в отъезде, чего б ей ночью в собственный дом на метле возвращаться? Дрожащий гость всё-таки подошёл к окну, – фер-то кё – из-за стекла с глицинии на него поглядели зелёные глаза кошки Каспарки.

Из дому Синявский выходил – ездил в город лекции читать, да и по миру они разъезжали (Марья наверняка любила разъезды куда больше него – конференции, встречи, издатели…), но главная жизнь проходила в кабинете за стареньким подслеповатым макинтошем, который они купили, когда компьютеры в личном пользовании только стали появляться.

Однажды я, огорчаясь, что садом вокруг дома так мало пользуются, спросила у Синявского, не хочет ли он там летом работать, – а он в ответ прямо чуть руками не замахал – как можно, ведь бумажки от ветра разлетятся.

Сад заросший – из русской литературы рубежа веков – прошлого и позапрошлого, стоял пустой и тихий, в траве весной зацветали нарциссы и тюльпаны, из луковиц, оставшихся от прошлых владельцев. Синявскому сад был не нужен, а у Марьи руки до него не доходили – сад был только довеском к дому.

Ваське всегда очень хотелось иметь сад, достоинства дома он оценивал только достоинствами сада – участка – большой участок – отлично, а ради маленького чего с домом-то заводиться. Я в жизни не возилась в саду, дачу мы снимали и соответственно ничего на участке не растили, но я очень нежно отношусь к литературным садам – бунинским, чеховским, и чай на балконе, куда лезут деревья, мне всегда представлялся символом устоявшейся благополучной ностальгической жизни. Если люди в сад выходят, если чай на балконе пьют, то всё в порядке, жить можно…


СТИХИ О ПРОЗЕ

А. Кушнеру

Ум ищет божества, а сердце не находит

Пушкин

А была ли она – благодать?

Та, простая, которую только

Можно бунинским часом назвать?

Без сомнений, без смысла, без толка

Устоялась уездная мгла.

Как щедра ты, небесная милость –

На перине купчиха томилась,

Не иначе – студента ждала.

То ли «Нивы» измятый листок,

То ли скука апухтинской блажи,

Всё впечатано в память, и даже

Из за леса дымок да свисток...

Эту глушь станционных платформ

Бунин как-то сумел – без описки:

Ямщики, паровоз, гимназистки,

Лошадиный рассыпанный корм...

И закат перед криком совы.

Эти сумерки, сад... и вопросы.

И медовы тяжёлые косы,

Что обёрнуты вкруг головы.

Эти пухлые, душные руки

Под сосной разливавшие чай...

Грань веков, ты прекрасна – прощай.

Только память – зубастее щуки.

И на год взгромождается год...

Не по щучьему что ли веленью,

Всё давно похоронено под

Лепестками вишнёвых деревьев,

Расплылись, растворились в дали

Монастырские синие главы,

И поля не сберечь от потравы,

Да и книги в усадьбах пожгли?

Видно впору твердить наизусть

Разбегающиеся приметы:

Это ровная жёлтая грусть,

Это гроздья черёмухи, это –

Одичалая, злая сирень,

И в рассветах тяжёлая мята,

И забытая где-то, когда-то

Вековая кленовая лень.

Хоть бы набережную в Крыму

Отличить от церковной ограды.

Прав Толстой: ни к чему никому

Колокольни, молитвы, обряды...

Что молиться? Уж лучше письмо

(Не забыть только марку наклеить!)

И дойдёт оно к Богу само

Покаяньем о тёмных аллеях.

1996

За неимением своего сада нам очень захотелось с толком попользоваться синявским садом – уговорить Марью привести его в порядок, ужинать там. Марью и уговаривать не пришлось. Она страшно обрадовалась ещё одному открывшемуся полю деятельности. До наших совместных сельскохозяйственных работ Марья посадила только вьющиеся, ползучие розы – они взбираются по стене возле двери в сад из комнаты на первом этаже, которую она зовёт рабочей.

А ещё черешня в саду растёт – мелкая, кислая, с оттенком вишни во вкусе. Cама выросла из косточки, выкаканной птичкой. Однажды Марья прямо на садовой дорожке увидела молодой прутик, и не стала его выкорчёвывать, – пожалела. Прутик возмужал, вырос в черешневое дерево, – не богатый урожай с него, но всё ж какой-никакой.

Мы отправились в огромный садовый магазин за саженцами – главным мне казалось сирень добыть. Без неё сад не в радость. И посадили у забора. И ещё что-то посадили, не помню уж что, кусты какие-то. И вокруг стола сорняки выкорчевали.

И стали летом ужинать за столом в саду, а по праздникам ещё и фонарики на деревьях развешивали.

Тёплым вечером в последнее лето Синявского мы сидели там за чечевичной похлёбкой – с родителями, с какой-то американской слависткой и её русским мужем... Васька бегал вокруг стола, работал фоторепортёром... Мне кажется, вот те фотки, что он тогда снял, вообще из самых последних фотографий Синявского. И Марья, горделивая, с огромной миской похлёбки, и родители весёлые. Только Васьки нет – он фотографировал.

Сейчас Марья смотрит из дому в заросший сад, с ходунком не пойдёшь туда...

Хотя Марья с ходунком ухитрилась аж до Москвы доехать на юбилей Горбачёва, восьмидесятилетний.

На семидесятилетнем его юбилее Марья тоже была и радовалась, что придумала подарить ему бутылку коньяка его года рождения. Но она оказалась не единственной с таким подарком...

А на восьмидесятилетний юбилей поехала с собственноручно раскрашенным ходунком – вот, глядите, какая красота! И подарила ему книжку, которую сделала в 6 лет её внучка – у меня эта книжка на компе сидит – называется «Энциклопедия сказочных героев» – там портреты сказочных героев (и Золушки, и маркиза Карабаса, и Кота в сапогах...), и дайджесты их историй.

Раскрашенный ходунок, ювелирка, длинноухая медная собака, платья-балахоны – Марья по натуре художник-прикладник, и мне кажется, ей так всегда важно было руками что-то делать – даже её готовка оттуда же – этот её крошечный маринованный итальянский лучок – смачная гордость собой, когда она гостей кормила.

А ещё наша стенка в гостиной под окном. Нюша об неё тёрлась-тёрлась, об тряпку, которой стенки у нас были обшиты. И под окном Нюша любила лежать, да, собственно, и не было других мест, где к стенке можно подобраться – всюду чего-то стоит – книжные полки, столик...

В общем, сорвали мы грязнущую тряпку – если чёрной песчаной глиняной спиной тереться, какого цвета стенка станет? И Марья вызвалась её раскрасить. Купили кисти, краски – Марья полулежала на боку у стенки и рисовала – русских народных охотников в шапках острых, а с ними собаки – нежные тонкие, вроде афганских борзых, длинноухие. И птицы на деревьях.

А на перегородке между гостиной и кухней – белым на белом – лилии.

Ох, попачкались картинки, – Катя, которой, видно, очень хотелось пробиться через стенку на улицу, прогрызла там глубокую выемку... Марья ещё несколько лет назад говорила, что надо б подправить картинки... И наверно, когда она начала про это говорить, она ещё и могла...

***

У И. Грековой в «Кафедре» старый профессор вспоминает своего отца-директора гимназии. Про то, как отец детям говорил, что некоторые люди живут, как богу молятся, а другие, как беса тешат.

И Марья, и Синявский отлично бесов тешили!

Однажды приезжаем мы к ним летом, длящимся ленивым летом, когда в кухне солнце в открытое окно, когда жарко, и дни бесконечные, и жизнь вместе с ними...

Марья, нос задрав, театрально указывает на Синявского в белых штанах.

У них днём были какие-то журналисты, и Синявский в белых штанах вышел интервью давать, – и уселся на корзинку с клубникой. А журналисты на подходе, и летом самое время белые штаны носить. И Марья, находчивая как всегда, схватила пасту, которой замазывали опечатки в машинописном тексте – и рраз – замазала пятно на штанах.

Дом Синявские купили на ждавшие их во Франции гонорары за изданные в разных странах книги Терца. И не простой дом – до них он принадлежал какой-то маленькой газетёнке, а до того Фернану Леже. Дом на улице Бориса Вильде, одного из организаторов Сопротивления, из русских эмигрантов. Когда Синявский умер, Марье в мэрии предложили назвать улицу именем Синявского, она отказалась – как можно переименовывать улицу Вильде.

Очень смешно вскрылось распространяемое Синявским враньё про то, что он не знает французского языка. Как-то у них за ужином Андрей Донатыч оживлённо рассказывал про то, как один их приятель познакомился со своей французской женой – в Москве в доме у Синявских – её прислали французские знакомые, потому что «не так было много в Москве в шестидесятые домов, где по-французски говорили»… Когда профессор Синявский произнёс эту ужасную фразу, Абрашка Терц, карманник всем известный, ткнул его в бок, – Андрей Донатыч слегка поперхнулся – но, как известно, слово-то не воробей…

Ну, а умел ли он деньги из банкомата брать, не знаю – не знаю… Обычно Андрей Донатыч ходил страшно медленно, горбился – казалось, это после лагеря, – ведь лет было ему немного – когда мы познакомились, 66. И вдруг как-то приезжаем мы с Васькой к ним в субботу утром – и сталкиваемся с Андреем у калитки – он бежит-бежит – видит нас, пытается замедлиться, принять привычный вид – бормочет «я на почту»…

На самом деле, всё было устроено просто – у Марьи был высший воинский чин – фельдмаршал. Ну, не совсем высший, всё ж генералиссимусом она не была, но это только товарищ Сталин...

Андрей Донатыч, на этот раз у нас за ужином, при большом стечении народа, совершенно out of the blue вдруг сказал: «Хорошо быть генеральшей». Народ удивился, умолк и поглядел вопросительно. Синявский разъяснил совершеннейшую очевидность: «Генерал работает, генеральша книжки пишет».

И уж Марья ли не заботилась о своей генеральше?! Она-то и в самом деле по-французски не говорила и сокрушалась иногда, что двух вещей в эмиграции не сделала – не научилась водить машину и не выучила французского… И ей-то надо было разбираться в жизни в чужой стране с нуля. А если к этому прибавить, что Марья уезжать не хотела – она была в Москве модным ювелиром, к ней очереди стояли, и она очень любит общаться, и в Москве у неё был широченный круг. Но стоило Синявскому заикнуться, что он хочет уехать, как Марья сделала всё, чтоб уехать быстро, чтоб взять с собой привезённые из поездок по северу старинные предметы, иконы… Торговалась, блефовала…

Марья казалась железобетонной, а на самом деле, не так-то уж она справлялась с жизненным бытовым потоком… Когда умер Андрей Донатович, и надо было разобрать его архив – чего только там не нашлось – не положенные на счёт чеки, не полученные деньги – какие-то бумажки надо было заполнить, чтоб деньги из издательства перевели, а издательское письмо никто не открыл. Все эти чеки в невскрытых конвертах, непрочитанные деловые письма лежали без ладу и складу в картонных коробках… Ну да, когда Синявские уезжали, а в доме оставались гости за порядком следить, они складывали всю почту на марьин рабочий стол – ну, а когда Синявские возвращались, Марья всё смахивала, не глядя, со стола в картонную коробку…

***

Марья очень любила рассказывать историю про Синявского, относящуюся к самому началу их жизни – про то, как у них лампочка в люстре под потолком перегорела. Марья собралась её сменить, но Синявский замахал руками – «ты что, это очень сложная старая люстра, надо вызвать электрика». Вызвали, пришёл. Вкрутил. Очень, вероятно, обрадовался, что встретились ему такие идиоты. Получил денежки, и на бутылку, конечно, впридачу…

А Марья с тех пор ни за чем практическим к Синявскому не обращалась… Он был отстранён. Когда Марья рассказывала эту историю, Синявский незаметно ухмылялся в бороду – надо полагать, что история с люстрой была военная хитрость, и цель её была достигнута.

***

Через год после смерти Максимова в Париже прошла посвящённая ему конференция. В первый её день мы заехали за Синявскими. Прибыли в город раньше времени, приткнули машину и уселись в темноватом кафе кофе пить. Почему-то в болтовне вспомнили, как мы с Васькой летом 91-го ездили в Англию на машине. Синявский задумчиво пробормотал: «трудное дело, ведь руль переставлять надо». Марья поглядела победительно – «нет, вы только посмотрите, с кем я живу!».

На следующий день мы на конференции не были – она шла днём, когда я работала, и Васька тоже почему-то не мог пойти – а ближе к вечеру позвонила Марья – у Синявского инфаркт. Случился прямо в зале, после его доклада. Доклад свой он прочёл, но был зеленоватого цвета. А потом вышел, и уже из коридора попросил кого-то рядом случившегося, чтоб Марью позвали.

Инфаркт был нестрашный. Марья всем по телефону объясняла – инфаркт средней руки. Ну, собственно Леший, Пхенц опять же – вполне у них бывают средние руки!

***

В 92-ом, когда мы в самый первый раз привезли в гости Марью, мы оба очень стеснялись. Приехали за ней раньше времени и решили подождать на улице – Васька после ссоры не чувствовал себя свободно, а мне и вовсе неловко было. Так что посидели чуть-чуть в машине, и минута в минуту вошли в калитку. Поднялись на крыльцо, постучали в стекло, – Марья тут же к нам вышла – без всякого Синявского.

В машине мы стали без умолку болтать... Нюша была, как всегда, с нами, и я с ней села на заднее сиденье, – Марья ужасно любила на машине кататься, и впереди, конечно.

Так что разговор начать очень было просто – чего там о литературе и о политике – вот же Нюша!

Когда мы приехали домой, выяснилось, что мы оставили открытое окно, и Кошка с котёнком Яшкой, большая и маленький, сидели столбиком повыше и столбиком пониже на нашем покатом подоконнике – ухнуло сердце в горле – застыли на секунду в страхе – и оба спрыгнули в комнату.

В тот первый вечер только о собаках, да кошках мы и разговаривали.

Марья рассказала про их Каспар-Хаузера, – как повадился к ним в сад котёнок, как стали они его кормить, как пришли строгие тётки из кошачьего общества – ответа требовать, берут, аль нет.

Каспар-Хаузером кошку назвали не непосредственно в честь этого знаменитого немецкого мальчика, который в 16 лет, не умея говорить, вдруг неизвестно откуда объявился в Нюрнберге, а в честь какого-то журнала, так названного, который у Синявских на столе лежал, когда котёнка привели домой.

Кошка Каспарка – серая толстая, счастливая кошка – повелительница сада. Кошка Синявского. Он спускался по лестнице ужинать с Каспаркой подмышкой – лапы свисали, да хвост. Он кормил её с вилки. Что не мешало ей иногда таскать со стола – к примеру, хлеб.

В саду крошечный круглый бассейн – с огромное блюдо величиной – там белые лилии и золотые рыбки – на радость Каспарке – она усаживалась на каменном бортике и ждала – стоило любопытной рыбке пожелать поглядеть на белый свет и приблизиться к поверхности, как молниеносная лапа насаживала её на коготь, как на шампур. Но подлость каспаркина была в том, что сырых рыбок она не ела – а зачем, котиная еда вкусней. Она кидала ненужную рыбку на дорожку и уходила по своим котиным делам. Это её душегубство особенно возмущало Иру Уварову, вдову Даниэля, которая как-то долго жила у Синявских вдвоём с Каспаркой, пока Синявские в Москве были.

К Каспарке нередко заходили кавалеры, совершенно не смущаясь тем, что она была стерилизованная. Один рыжий здоровущий повадился чуть не каждый день приходить, как раз когда, когда Ира Уварова с Каспаркой жила. Она нам рассказала про него, выразив полную уверенность, что кот бездомный. И вот, когда мы от Иры вечером уходили, худой самоуверенный котяра как раз пришёл в гости.

Мы решили, что не можем оставить на улице бездомного кота и посадили его в машину. Он с удовольствием поехал с нами. Потом дома очень плотно поужинал. Бедная Кошка забралась под кровать, всячески нам показывая, что она не желает жить с какими-то котами. Мы, памятуя об истории с котёнком, решили – стерпится – слюбится, но получилось всё иначе. В три часа ночи кот подошёл к входной двери и начал орать – о, как он орал – он хотел на улицу – он – вольный кот – а его в какую-то квартиру завезли. Нет, он согласен в гости зайти, на ужин – но пора и честь знать, домой пора, и вообще где прикажете пИсать уличному коту – уж не в каком-то сортирном ящике.

Послушав минут пятнадцать, как он матерится, пришлось признать его правоту, – схватить его подмышку – поразительным образом ни малейшей агрессии он не проявил – и отправиться в четвёртом часу утра водворять кота восвояси – на тихую улицу Бориса Вильде в Фонтене-о-Розанова, где домики, садики и, конечно же, розы...

Продолжение следует завтра (всё не поместилось)

Comments 
9th-Jun-2015 08:10 am (UTC)
А я где-то читал, что дом этот прежде принадлежал Гюисмансу
9th-Jun-2015 09:43 am (UTC)
А знаете, Дима, возможно, и тому, и другому, только в разное время - по крайней мере по марьиным словам Леже был. И сейчас, когда Вы сказали, про Гюисманса тоже вспомнила. Но они-то купили у газетки
9th-Jun-2015 10:04 am (UTC)
Мне Марья сама сказала. Но мы же знаем как она может говорить.
9th-Jun-2015 10:28 am (UTC)
Естественно, мне Марья сказала, кто ж ещё :-)))) И даже не один раз разговор заходил, но опять же, естественно, она могла и расцветить:-))) Но дом в самом деле старый, газетка точно была, а до того - почему бы и нет :-)))
9th-Jun-2015 08:38 am (UTC)
Хороший мемуар, вьётся, как глициния по стене в саду :)
9th-Jun-2015 09:44 am (UTC)
Мерсибо - это треть :-)))) Я хотела всё разом, но жж не принял :-)))
9th-Jun-2015 08:46 am (UTC)
like!
9th-Jun-2015 09:44 am (UTC)
Merci. Это треть примерно, жж разом не потянул :-)))
9th-Jun-2015 02:42 pm (UTC)
Пока интересно и объемно. И многое видишь. Пожалуй пассаж про генеральшу не очень поняла. Стих здорово понравился.
Тока сжалось сердце, подумала: - неужели выпустили кота на rue Michel Vignaud? В чужое место? Честь и хвала-- нет!
10th-Jun-2015 06:36 am (UTC)
Спасибо! Про генеральшу - это никто сходу не понял, пока Синявский не разъяснил, что генеральша книжки пишет. Просто Марья была в чине фельдмаршала.
Слушай, иногда ты меня не просто изумляешь - а я даже не понимаю, как ты могла это подумать - ну как мы могли выпустить кота на улицу у нас.
10th-Jun-2015 08:07 am (UTC)
Что ж так агрессивно? Пропадает желание писать каменты, искренне и непосредственно о тексте. Нет- так нет.
10th-Jun-2015 09:41 am (UTC)
Да не агрессивно я - просто изумилась, правда :-))))) Ну как бы - ты меня вроде как подозревала в чудовищном поступке :-))))
10th-Jun-2015 10:14 am (UTC)
А у меня, гражданка писатель, реакция читателя на захвативший текст. Безотносительно к вам обоим. Перевела дух. :)))
10th-Jun-2015 10:16 am (UTC)
Спасиб! :-))))) Не сердись!
10th-Jun-2015 01:35 am (UTC)
Лен, хорошо льётся. Живо, зримо. Мне интересно читать ещё и потому, что интересно видеть этих людей в другом свете. Я писала тебе, кажется, что родители мои Синявских не слишком жаловали. И на днях в бумагах нашла какое-то письмо из Москвы о Синявском, которое они когда-то получили. В нём всякие малоприятные воспоминания о Синявском. Я читать не стала, а оно видишь, как совпало - и то найдено, и ты пишешь. Теперь я прочту.
10th-Jun-2015 06:40 am (UTC)
Мерсиб! Ну, твои родители и Синявские были в разных лагерях. Твои родители ведь были в солженицынском, и была ещё эта история, про которую я говорила, когда Буковский в архиве нашёл гб-шные разработки по очернению Синявских. Для меня АД из главных жизненных удач - дружба с ним. И Марью я очень люблю. А уж сколько на них клеветали - уму непостижимо. Верней постижимо - удачная была разработка.
10th-Jun-2015 11:14 am (UTC)
Ой, беда. У меня пробор справа.
10th-Jun-2015 11:27 am (UTC)
ойойойой - а кто Лешего жена? Лесовиха?
10th-Jun-2015 12:09 pm (UTC)
Ну, всяко не Лесничиха. Скорее всего, просто ведьма. Во всяком случае, когда я покупаю метлу для сада, все встречные что-нибудь по этому поводу говорят.
10th-Jun-2015 12:45 pm (UTC)
Надо же (с уважением!)
10th-Jun-2015 12:46 pm (UTC)
А ты купи метлу и пройдись с ней по улице.
12th-Jun-2015 11:18 am (UTC)
Ну, в общем, это как велосипед по улице вести за руль
12th-Jun-2015 11:37 am (UTC)
Примерно так. :)
12th-Jun-2015 12:12 pm (UTC)
Уж если метлу покупать, то что ж ходить-то? Лететь надо.
12th-Jun-2015 12:49 pm (UTC)
Нет: если лететь, никто не будет вопросов задавать. И комментировать тоже.
12th-Jun-2015 01:12 pm (UTC)
Зато будут восхищаться и завидовать.
12th-Jun-2015 12:14 pm (UTC)
Читаю, как о людях из другой эпохи. Впрочем, они из другой жизни уж точно. Несмотря на общую негодную память, вакханалию "по Синявскому" в газетах помню.
Так интересно читать!
12th-Jun-2015 08:11 pm (UTC)
Неужто из середины шестидесятых помнишь? Ну, а эпоха ведь и вправду сменилась...
13th-Jun-2015 01:21 am (UTC)
В середине шестидесятых я в институт уже поступала, так что "политзанятий" было по самое не могу. Хошь-не-хошь, а запомнишь.
This page was loaded Oct 22nd 2018, 10:23 am GMT.