mbla (mbla) wrote,
mbla
mbla

Categories:
Предыдущее

Про Михайловых, про Пруста, про фонетику, про Бегемота, про Балашова, про сэра Ланцелота и сэра Гавейна, про электронную почту, про Брынцаловскую дачу, про взрывы в Париже, про футбол, про работу…

Я никогда не помню, что когда было. Пляшу от печки, от одной из нескольких печек, которые всё ж есть у меня в голове.

Вот и рылась в фотках – какой же год? 2006-ой? 2007-ой? Помню – неранняя осень. Ноябрь? Нашла. Втроём – Михайловы и Васька, – день был нехолодный, у Васьки дождёвка расстёгнута, Михайлов в плаще с беретиком. Зелёная трава, полуоблетевшие липы. 2006-ой. Неужели это последний их приезд?

Мы отправились смотреть на какой-то связанный с Прустом дом. В пригороде. Даже не помню, с какой стороны от Парижа. Точно не с нашей юго-западной. Для Михайлова Пруст был из главных и любимых, книгу он о нём тогда писал. Для меня у Пруста – клочки, цитаты, без которых непредставимо, но не сплошная ткань повествования – очень уж временами раздражает внимание к себе мальчика-ипохондрика, да и подробнейшее описание буржуазной, заполненной пыльными предметами, рифмующейся со словом будуар, жизни.

Пруст в том доме не жил – только лишь гостевал. Увидели мы поместье постройки 18-го века, в краснокирпичном стиле площади Вогезов. Дом в глубине закрытого парка – мы глядели на него через решётку. То прекращался, то опять мелко сеял ненастойчивый дождик. Потом солнце выглянуло. Ручеёк с чёрной водой под платанами очень был слышен в ноябрьской разреженности.

Посидели на скамейке и отправились домой, обгоняя сумерки. По дороге заехали в нашу Медонскую обсерваторию, откуда сверху видно много Парижа – и золотая голова Инвалидов, и Сакрэ Кёр. Там в лужах отражались зажжённые окна, печально уходили в глубину, в зеркальный мир.

И вот – всех их троих нету, а я гляжу на фотку. 21 октября умерла Татьяна Михайловна Николаева – последние годы она просила звать её Таней. Когда-то игра была такая в почтенных – Андрей Дмитрич Михайлов, её муж, звал Ваську Василий Палычем, и Васька его – Андрей Дмитричем – эдакие подростковые игры во взрослых.

Я гляжу на фотку – вижу вечно юного Ваську с развевающейся гривой, осанистую сощурившуюся Таню, солнце, небось, выглянуло, Михайлова с постоянной иронией на губах – в вечном в парижских наездах плаще и беретике.

Я кожей помню тот день, моё лёгкое беспокойство – по ерунде, фигне бессмысленной – ну, вот про то, где подождать их в машине у метро – они, когда вдвоём приезжали, всегда жили примерно в одном и том же месте – в квартирке, которую французская академия наук им находила возле Port royal, и им удобно было приезжать на метро на станцию Corentin Celton, до которой и нам просто и близко. Мы всегда их там подбирали, только когда-то там легко на площади было приткнуться, а потом площадь пешеходной сделали, приходилось останавливаться не доезжая.

Обратно мы их всегда отвозили до дому. Когда Таня одна приезжала – работать со своим здешним соавтором, точней соавторицей, она часто жила под Монмартром, возле площади Клиши. С соавторицей Таня занималась чисто лингвистическим – например, русскими приставками, потом ещё чем-то. Таня очень любила разговаривать с Бегемотом, которого всё лингвистическое, включая фонетику, страшно интересует. Она даже вопросы ему задавала профессиональные, интересовалась его мнением о семантической разнице между, к примеру, «что-то такое» и «что-нибудь такое».

А ещё Таня состояла в международном фонетическом обществе, и Бегемоту предлагала в него вступить. Это после того, как Бегемот – вечный читатель, достигший уровня писателя Каваны, который в детстве читал всё, что написано на упаковках, к примеру, на коробке камамбера – на каких соревнованиях данный сыр выиграл, и из чего сделан, – прочёл нам какое-то объявление с предложением работы, уж не помню, как оно формулировалось, но Бегемоту явно подходило, – что-то было там эдакое фонетическое экстравагантное, – прочитал со словами, что работа явно для него. «Нет, Боря, эту работу я возьму себе, но Вам дам сертификат международного фонетического общества».

И то сказать – у Бегемота давние отношения с фонетикой. В пять лет он прочёл две книги – «Фауста» Гёте, которого с тех пор не читал и не помнит, и фонетику французского языка академика Щербы, того самого, что про глокую куздру, – и уж книжку-то про фонетику запомнил навсегда после долгих тренировок перед зеркалом, чтоб научиться правильно произносить французское «р». Такое фонетическое рвение не могло остаться незамеченным, и кончилось дело тем, что дух академика Щербы в Бегемота вселился и стал изводить окружающих бесконечными разговорами о фонетике.

Михайловы – всё ж мы по мужскому шовинизму так их обобщительно звали, хоть они вовсе Михайлов и Николаева, – часто приезжали в Париж – и вместе, и порознь – и всегда в командировки. Андрей Дмитрич западной литературой занимался, и французской в частности, причём очень широкие были у него интересы – от Томаса Мэлори до Пруста. Это он подарил нам когда-то «Смерть Артура» в переводе Инны Бернштейн с собственным предисловием, и мы эту книжку нежно полюбили и вечно цитировали. Там много разной весёлой прелести – про мерзостного великана, который разорвал герцогиню бургундскую до пупа. И про то, как смотрел один из рыцарей (не помню, может, и сэр Ланцелот) на то, как с горы Сен-Мишель катится кто-то огромный, и думал – «не может быть, чтоб это был сам Святой Михаил – больно он противный». И про то, как выезжал сэр Ланцелот утром на дорогу с мыслью «с кем бы подраться?» (ну, чем не Васька?).

Моя базельская подруга Ленка когда-то преподавала английский язык в Ленинграде в торговом институте, и была у них там одна очень советская немолодая и увенчанная разными наградами тётенька – она после какого-то праздника хвасталась на работе тем, что её пригласили на важный приём, и она туда пошла, «конечно же, при всех своих рептилиях!»

Так вот рептилий у Тани не меньше, чем у Андрея. Оба членкоры. А два года назад её выбрали в академию в Геттингене...

Я никогда не была у Михайловых дома – потому, что в последний раз была в Москве в 91-ом, а мы познакомились, наверно, через год после того. Но иногда думала, что надо б всё же в Москву съездить – именно, чтоб у Михайловых побывать. Они оба любили свой московский дом, свой образ жизни и очень к себе звали – вот как я зову в Париж – в своё обжитое пространство.

Васька один раз ездил в Питер и в Москву без меня. В 98-ом, в честь выхода его книжки в издательстве журнала «Звезда». Он у Михайловых был, мёд-пиво пил, – во всяком случае ужинал – таким количеством всяких салатов, что на мясо даже у Васьки места почти не осталось, фотографировал людей и зверей.

А на компе тогда в доме у Михайловых надо было работать обязательно вдвоём – один печатает, а другой в разболтанной розетке рукой провод придерживает.

А.Д. терпеть ненавидел комп, сердился на необходимость на нём печатать, – а уже в интернетные времена его совершенно не радовала возможность мгновенно находить информацию – он бы лучше с истинным удовольствием от процесса, копаясь в книжках, раздобывал сведения. В начале двухтысячных молодые филологи стали обгонять старших, непривычных к поискам информации в сети...

А Таня вполне комп освоила, так что она у них была главной по новым технологиям.

Как-то раз осенним вечером в машине, когда Таня была у нас без Андрея, и мы с Васькой везли её домой, она рассказала нам про свою старшую сестру – врача – тоже при всех рептилиях. Про то, как эта её старшая сестра завела роман с человеком сильно моложе и поэтому отлично овладела компом, и ещё поэтому же говорила на гораздо более современном языке, с использованием недавно вошедших в употребление слов.

Впервые Андрей Дмитрич появился у нас вместе с тогдашним зам. главного редактора Лит. Памятников Николаем Иванычем Балашовым. Двое очень приличных джентльменов нас посетили. Андрей Дмитрич – Васьки на год старше, а Балашову лет на 10 лет больше, 70 с крошечным хвостиком ему было. Оба – и Михайлов, и Балашов, – пришли оживлённые, довольные, молодые – болтали, выпивали.

Васька с ними до того не встречался, и позвонил ему Андрей Дмитрич в связи с подготовкой к печати «Мармиона», а ещё с подтверждением предложения, которое Васька получил от нового, возникшего в 91-ом, издательства «Ладомир». Оно по соглашению с «Наукой» стало выпускать «Лит. Памятники», и предложили Ваське перевести поэму неизвестного автора 14-го века, ровесника Чосера, – «сэр Гавейн и Зелёный рыцарь» – из самых знаменитых произведений Артуровского цикла.

Васька согласился – вообще-то не по интересу к английскому 14-му веку или к Артуровскому циклу, а просто потому, что – как откажешься от того, чтоб для «Лит. Памятников» что-нибудь сделать?

В английском книжном W.H. Smith на улице Риволи, где мы потом покупали сборники поэтов, которых хотелось переводить, мы приобрели двуязычную книжку – подлинный текст и его параллельный перевод на современный английский. С книгой на старо-английском без перевода я бы в жизни не справилась.

Но надо сказать, что имея на соседней странице современный текст, вчитываться в английский 14-го века не так уж непосильно.

Васька, как всегда в переводе, пытался нащупать какой-нибудь ключ в русской поэзии, но не тут-то было. В техническом отношении его заинтересовал английский аллитерационный стих, для которого русский язык не слишком приспособлен. Васька ужасно любил технические сложности – с радостным лаем кидался на них фокстерьером.

Естественно, работая над переводом, пришлось прочесть некоторое количество статей о сэре Гавейне и о Зелёном Рыцаре, но через все интерпретации нам казалось, что неизвестный автор 14-го века отчасти подобен Мэлори, и перед нами в некотором смысле амбивалентный стёб – канон рыцарского романа дотошно соблюдён, а вот серьёзность автора сродни серьёзности Хармса.

Прекрасное описание поисков вслепую собственной отрубленной головы под ногами у людей в полном зале народу, где окровавленная голова, которую люди ногами отпихивают, закатывается в угол, совершенно обериутское.

А какой восхитительный смятый, через перечисление, рассказ про то, как Гавейн поздней осенью отправляется на поиски Зелёного рыцаря. И прямо скажем, всякий знакомый с ноябрём в Уэльсе, согласится с мнением неизвестного автора, что бедолага Гавейн страдал не столько от саблезубых тигров и людоедов, с которыми ему приходилось ежедневно сражаться, о чём очень кратко упомянуто, сколько от мерзкого промозглого холода и отсутствия хорошей еды!

Я от этой работы, которая длилась года три, наверно, получила большее удовольствие, чем Васька, но и он потом вошёл во вкус. Удивительно, насколько забываются временнЫе рамки. Может, ещё и потому, что издание в «Лит. Памятниках» дело медленное, улита едет, и после того, как мы уже сдавали рукопись и о ней чуть ли не забывали, занимаясь новым, вдруг возникали редакторские вопросы. Так что дата выхода книжки не помогает выяснить не только, когда мы начали над ней работать, но и когда закончили – бог весть.

В тот первый приход к нам Михайлова с Балашовым мы очень славно выпили и потом поехали мы с Васькой их отвозить. Васька после полбутылки вина, или даже больше, водил вполне свободно, вроде как, не чувствовал выпитого. При этом он всегда хвастался тем, что не лихачит, и пожалуй, и в самом деле, не лихачил никогда. Но когда мы вернулись домой, обнаружилось, что выпивка сказалась, хотя и не на нас, – под вешалкой стоял Балашовский объёмистый портфель, а на вешалке висел Михайловский плащ.

В ту первую встречу мы много болтали всякой ерунды – про греческих предков, оказавшихся ещё и у Балашова, а не только у Васьки, – веселились, Балашов завидовал пиратству Васькиного греческого предка. А я наслаждалась Балашовским настоящим оканьем – пожалуй, никогда ни до, ни после Балашова я такого выраженного приятного оканья не слышала.

Впрочем, всегда мы с Михайловым веселились, а ещё и со вкусом сплетничали об общих их с Васькой знакомых. Их было довольно много, и А.Д. с Васькой не без удовольствия перемывали косточки самым разным литературным людям.

И Андрей Дмитрич, и Таня вечно цитировали какого-то их приятеля, может, даже того же Балашова – про то, что жизнь начинается после семидесяти – вот тогда-то – планов громадьё, и чего-то уже достиг, и наработалась уверенность в том, что ты делаешь.

После смерти Михайлова Таня изо всех сил боролась за издание его работ. Выпустила его последнюю книжку «Поэтика Пруста», очень ему важную, и одновременно сама занялась Прустом, и вышла её работа о Прусте тогда же – «О чём на самом деле написал Марсель Пруст?».

В Париже Таня после смерти Андрея не была. Мы звали её просто у нас пожить, без командировки. Но последние годы она выбиралась куда-нибудь только с мужем внучки, тоже филологом, и только по делу. Говорила, что она на нём висит, потому что почти не может ходить.

И всё-таки время от времени мы обсуждали возможность её приезда, и она строила неясные планы... А иногда говорила: «нет, всё, не спрашивайте, я в Париж больше не приеду.»

Таня написала мне после смерти Васьки:

«Лена, дорогая, никто Вас не понимает, как я. Три с половиной года прошло, а я всё обдумываю, перебираю. Даже не вспоминаю, а что-то другое.
Странно и то, что и Андрей столько не писал, как перед смертью, просто с жадностью какой-то, как никогда раньше. Он тоже был поздним.
У нас всё ужасно. Да и такой долгой и страшной зимы я не помню никогда.
Ваша Таня»

А потом через некоторое время:

«Я даже не могу сказать, что я любила Андрея. Он был всё равно, что я сама, мои глаза, руки, ноги и казалось, что мы так будем вечно.»

Всё-таки как мы жили раньше, до электронной почты? Я набрала в почтовом поиске Танин адрес, и выскочила вся наша переписка. Чего там только нет... И фотографии... «Дорогая Лена, я решила познакомить вас со своей семьей.». И среди других есть фотка, которая называется «потомки» – там внучка с правнучкой...

В мае 14-го, после «Крымнаша» пришло письмо, видимо, после того, как я, замотавшись, долго не писала:

«Дорогая Лена,
почему вы перестали мне писать?
Легко догадаться, что я думаю то же, что и вы.
Ваша Таня»

А до того она советовалась со мной, с Бегемотом, со своей парижской соавторицей, наверно, со всеми друзьями – переезжать ли ей в Москве ближе к дочке, которая её сильно уговаривала. Выписала по пунктам все «за» и все «против». Ей совсем не хотелось уезжать из своего дома.

«Мне кажется, уехать – бросить Андрея. В этой квартире мы вместе.»
Для меня совершенно так же – в нашем общем с Васькой доме мы вместе, конечно. Пространство приняло форму нашей жизни. Пыльные книги, филодендрон на полстены, изгрызенные всеми собаками стулья.

Мы с Таней не писали друг другу длинных писем – так, записки, и сейчас я удивляюсь – оказывается, этих записок много, оказывается, они о самом разном...

Вот она рассказывает про то, что читает старые дневники Андрея, по его просьбе, и про то, как встретилась с девочкой, в которую он когда-то в юности был влюблён. Девочке – 80.

Вот спрашивает меня про Пруста. Таня, конечно же, свою книжку о Прусте написала из-за Андрея, из-за его книжки.

«Меня осенила мысль, что весь центр романа Пруста – это то, чего не было, видения больного буржуазного юноши. Да! ОН жил в Комбре, были родители, бабушка. По-соседству были аристократы. И моя мысль (как в современных американских фильмах) многое объясняет : и даму в розовом – Одетту, которая оказывается любовницей двоюродного дедушки, а потом он, ребенок, играет с его ровесницей Жильбертой. Объясняет и то, как он попал в эти круги. И другое. "Обретенное время", Бал масок был когда? Я спросила Кушнера. Он думает, что 1919 -1920 гг. И я думаю, что ДОЛЖНО быть так. Но они глубокие безобразные старики, и он тоже. Жильберту он принимает за постаревшую мать Одетту. Значит, это 50-60-е годы. Но так не могло быть. И что по-настоящему значит: PERDU / RETROUVE?»

Писала про то, что начала книжку про междометия, и что хочет с Борькой про это поговорить. Вообще лингвистические свои статьи и книжки она ему посылала, а не мне.

Раньше люди писали друг другу бумажные письма, и никак они не меньше значили – но вот думаю, вглядываясь в буковки на экране, – именно потому, что электронные писать легче, что они короче, что они по сути записки – они одновременно и отпечатки мгновенного, приходящего в голову, и продуманного, но не отделанного старательно, не отредактированного... Не следы жизни – попросту длящаяся живая жизнь...

А вот письма – когда все ещё живы. Заявки на издания в «Лит. Памятниках» – на Киплинга, на Фроста, на Дилана Томаса... На Сильвию Плат мы явно писали заявку ещё до электронной почты.

Васькина записка:

«Дорогие А.Д. и Т.М. ! посылаю небольшую статью Эдгара По "Философия композиции". Поразительно интересно, (и не только в применении к Эдгару! прочтите! Чтобы не забыть потом, то посылаю её сразу после разговора с А.Д. на эту тему.
По-английски скачать из гугла мне не удалось, а сканировать из книги, это потом долго приводить в порядок текст... поэтому извините, что посылаю статью в русском переводе. (В подлиннике это " The phiilosohyie of compositions" и есть в любом издании Э.По, где включены его эссе.»

И как всегда, Васька не может на иностранном языке слово без нескольких ошибок написать. Да и по-русски вечные очипятки. Ещё и от того, что плохо видел...

А вот в его письме стих.

ПАРЦИФАЛЬ
А.Д. Михайлову
Меня послал фон Эшенбах
Предмет неведомый искать,
Да бесконечно на плечах
Кастрюлю ржавую таскать!

Я находил, бросал — не жаль:
Ведь это всё был не Грааль…

Но Что он есть? На вид каков?
Всё в мире отвечало мне
Апофатическое «Не…»
Поди, спроси у берегов,
У замков, или деревень,
Но им ответить, видно, лень.
А тот, кто в путь меня погнал
Сам, видно, ничего не знал…

Но кто же – я ? Опять ответ
«не, не, не, не…» — иного нет:
Я не Гавейн, не Ланцелот,
И, уж понятно, не Артур,
И мне не нужен Камелот
И стайки тех дворцовых дур,

Но мне, увы, невнятна цель…
Я видел города в горах,
Верблюдов в солнечных степях
И троллей в северных лесах,
Я видел гору Сен-Мишель…

Лечу «туда, не вем куда»
Найти бы «то не знаю что»…
Я должен странствовать всегда…
Седлом набил я место то,
Проехал тысячи страниц…
И что нашел я? Пенье птиц?
Ну, жаворонок над травой,
Да свет небес над головой…

И вновь скачу, неутомим…
Холм за холмом… А что за ним?
Сэр, ну куда Вас понесло?
Пусть я до дыр протёр седло,
Я понял, что такое даль:
Она сама и есть Грааль!


Поздравления с Новым годом, фотографии... Наши радостные вопли, когда вышла наконец Сильвия Плат, и мы книжку тёмно-зелёную жабью, обычную литпамятниковскую получили.
«и все записки, и все цветы, которых хранить невмочь...»
Нет уж – хранить вечно! Вечно хранить!
...
В девяностые А.Д. и Т.М. приезжали в Париж чаще порознь – естественно, командировки их по времени, как правило, не совпадали. Мне кажется, что как раз через пару месяцев после знакомства с А.Д., Таня (тогда Татьяна Михайловна) позвонила, и мы с Васькой за ней заехали в гостиницу, и к нам повезли.

Тогда Таня красилась ещё – была не седой, а ярко-черноволосой.

С самого начала мы общались непринуждённо – весело как-то и разнообразно. Сразу же оказались своими.

Таня очень живо и насмешливо рассказывала – умела подавать всякие случаи из жизни так, что они совершенно оказывались зримыми.

Она имела обыкновение разговаривать с людьми в московских троллейбусах. И потом эти разговоры чудесно пересказывала.

Была у них собака, маленькая беспородная, очень любимая. И какая-то соседка по дому её обозвала кабысдохом. Таня в лифте обратилась к этой женщине с вопросом: «Не объясните ли вы мне, что именно сделало вам это невинное небольшое существо?». С непередаваемой интонацией.

Они очень тосковали после её смерти, всё думали, можно ли им взять собаку, справятся ли – они уже сильно болели…

А. Д. много рассказывал про их старую дачу – родовое поместье, гнездо. Они уезжали туда весной. И жили до осени. Гости вечно наезжали.

В середине девяностых в их дачном кооперативе поселился водочный король Брынцалов, который к тому же в политику метил. И из экономии он не платил то ли за телефон, то ли за воду, да так, что на всём посёлке повисли долги, и то ли телефон, то ли воду им отключили за неуплату.

Однажды Брынцаловская дама в отсутствии Брынцалова повела Таню на экскурсию по дворцу и угодьям. Мне не пересказать её восхитительного повествования о люстрах, золотых рамах и унитазах из драгметаллов. У меня ещё и подробности не держатся в голове.

В 95-ом – 96-ом алжирские исламистские террористы перенесли свои разборки с алжирским военным правительством в Париж, чтоб шума было больше, и у нас было несколько взрывов. Один из самых страшных – на дешёвом рынке в районе, заселённом в огромной степени северо-африканцами, – выходцев из Северной Африки они явно хотели не только устрашить, но и прицельно наказать. Один раз взрывчатка была в урне, поэтому у нас с тех пор вместо урн прозрачные полиэтиленовые пакеты. В 96-ом в Париже был взрыв в метро Port Royal. Михайлов в тот день ехал к нам в гости и оказался неподалёку от метро вскоре после взрыва – мимо него промчалось стадо полицейских машин с сиренами... Не помню уж, где мы его в тот день встречали, как он доехал...

Как-то уже в двухтысячных Таня приехала одновременно с Андреем Дмитричем. И в тот день, когда они были у нас, в Москве происходил какой-то важный футбол. Андрей кому-то от нас звонил, чтоб узнать результаты. Ваське, когда он начинал, а это с ним бывало, громко выражать своё полнейшее отвращение к футболу и особенно к болельщикам, и цитировать старика Хоттабыча, который всем выдал по мячику, я всегда перечисляла людей из «наших», которые «футбольные», сама удивляясь, сколько их: и Колька, и Альбир, и Михайлов...

У меня с детства была способность кувыркать ударения в незнакомых словах. Когда я впервые увидела дикое слово «воцерковиться» я произнесла его как воцеркОвиться. Васька удивительное слово знал и меня поправил. А как-то раз я процитировала Андрею Дмитричу прочитанное в интернете – в начале двухтысячных бродило по сети очень много разных игр, шуток, по-моему, на заре интернета более весёлых, чем теперешние. Был стих про Георгия и змея с чудесной строчкой: «вынимает копие, колет змея в жопие». Я, справедливый поборник буквы ё, в её отсутствие, конечно, поставила ударение на первом слоге и прочитала е как е.
А. Д. тут же радостно меня поправил: «вынимает копиё, колет змея в жопиё».

Как-то раз А. Д. приехал в Париж с внучкой, когда она ещё школьницей была, и с ней к нам пришёл. Пару раз приводил к нам своих аспиранток из ИМЛИ, приезжавших по научным приглашениям в Париж.

Последняя книжка, которую я от Тани получила, – сборник литературоведческих статей «Обретённое время», посвящённый памяти Михайлова. Статей я не читала пока, а Танины совершенно живые о нём – о них обоих воспоминания, проглотила с огромным удовольствием. Есть там какие-то истории, которые я уже знала – А.Д. рассказывал, – например, про то, как он попал под автобус, торопясь на свидание с девушкой. И как в больнице он окончательно решил уйти на филфак из МАИ, куда пошёл после школы по следам отца – авиаконструктора.

Таня восклицает: «Были ли у Андрея недостатки?» И сама себе отвечает со своей такой мне на книжной странице слышной иронической интонацией: «Конечно, были!» А заканчивает не слишком длинный перечень недостатков тем, что Андрею всегда хотелось, чтоб аспирантки были хорошенькими.

И я сразу вспомнила, как весело Михайлов распускал хвост перед базельской Ленкой. Мы, конечно, были уже не очень молоденькие и не аспирантки, но сорока нам ещё, пожалуй, не исполнилось – только лишь 38-39. Ленка приехала к нам на викенд, когда Михайлов был в Париже. Мы с ней отправились в субботу с утра гулять, а А.Д. приехал к Ваське, и пока мы болтались по городу, они с удовольствием сидели дома и выпивали. Так что когда мы вернулись, были они весьма хороши и очень веселы. Михайлов залихватски заламывал галстук и всячески красовался, заодно упоминая, что у него совершенно королевский номер в гостинице, и всех нас широким жестом туда приглашал. Мы фыркали и вовсю несли радостную чушь.

Как-то раз Т. М., в каких-то похожих обстоятельствах, когда Андрей распушал хвост и развлекал публику, задумчиво мне сказала: «Знаете, Лена, одна моя знакомая говорила, что помимо прочих дел, всю жизнь она пишет одну монографию, и называется эта монография «муж»».

Когда Васька разражался очередной антигалстучной речью, а такие речи входили в его амплуа, я ему всегда напоминала о двух любимых галстучных людях – о Жорке Бене и о Михайлове.

Однажды мы повезли Т.М. в Багатель – парк в Булонском лесу, где таблички с названиями на деревьях, где первые крокусы в конце зимы, где бродят, распуская хвосты, павлины, и не слишком заметны скромные павы, где карпищи сверкают под водой золотыми боками. А потом, по дороге к нам, заехали в обсерваторию – и над нами с курлыканьем пролетели клином журавли...
...
Андрей Дмитрич мне много раз говорил, ещё когда живы были родители, – не забудьте их обо всём расспросить, вот я недорасспросил, а теперь локти кусаю...

Недо – и всегда одно сплошное недо...

100_0050



100_0101



100_0102
Tags: Васька, люди, пятна памяти, эхо
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 32 comments