mbla (mbla) wrote,
mbla
mbla

Из Дордони с любовью

На этот раз мы поехали в нашу Дордонь впятером – с Альбиром, Никитой, Бегемотом и Таней.

Хотелось всё, что можно за неделю успеть, Никите показать. И по-правильному – пешком. А погода была удивительная. До сих пор такое я видела только один раз – в Шотландии в августе – тогда дождь начинался раз по пять в день. Припускал – переставал – и по новой. И холодно.

Джейк был в Эдинбурге на летней школе по физике, а я просто с ним. Жили мы в университетском общежитии, пустующем в каникулы. И тогда, в восьмидесятые, в Англии ещё обогревались, опуская монетки в железные серые уродские электрические ящики – и отопление включалось. Ящики эти были страшно прожорливы, не напасёшься денежек на них, но летом их и вовсе отключали, так что при всём желании некуда было нам опускать монетки. Мы мёрзли в промозглые 15 градусов и мокли, когда выбирались на прогулку.

Кто б мог подумать, что в южной Дордони в июне тёплый дождь может вести себя по-шотландски!

Разноцветные тучи по небу ходили – капали редкими жирными каплями, низвергались ливнями. Мы ухитрились однако приноровиться – ходить себе, мокнуть, сохнуть, опять мокнуть.

В конце концов, когда ты вымок насквозь, уже почти и всё равно. Только вот земляника выросла большая, но водянистая, не очень сладкая.


***
Жасмин-чубушник цветёт.

Вообще-то чубушник – лучшее слово, чем жасмин, – не жеманное, и слышится в нём чубук, чубук из вишнёвого дерева.

Но жасмин с детства, со скрипучего дачного песка, с генерала Фанта Гиро – девочки, которой надо было убедить влюбившегося в неё принца, что она – мальчик и самый настоящий генерал. Ей много чего надо было сделать не по-девочковому, и вот в саду жасмин выбрать вместо розы.

Царапает жасмин веткой по крыше машины.

На моём любимом кооперативном базарчике, рядом с которым появился под деревянным навесом ресторанчик – столешницы из старых стволов с годовыми кольцами, табуретки, подозрительно напоминающие пни – и все блюда по одной цене – хоть утка с грибным соусом, хоть омлет с трюфелями – очень удобно – на этом базарчике продавались лисички, и написано, что местные. Я очень удивилась – лисички в Париже обычно эстонские, и вообще как-то мне ни разу не удалось собрать много лисичек.

Мы шли через мокрый хлюпающий лес, и я разговаривала с Франком по телефону – по делу – да, уедешь тут, а крайний срок сдачи оценок первокурсников прямо сейчас, и как всегда, чего-то не хватает, и я злюсь, не могу расслабиться, хоть и понятно, что фигня, мир не перевернётся даже если мы на день опоздаем, но ведь следом за отметками пересдачи, поэтому всё так срочно – что за бред организационная работа, и перфекционизм в ней смешон,– чай не наука, не новое-вечное, оценки – учебный конвейер...

Ну да ладно – шла-болтала и пропускала по краю дорожки созревшую землянику, и даже ранний подберёзовик махнул мне шляпкой.

К реке шли, – после дождей она неслась мощным потоком, как Нева. Лебеди против течения еле выгребали, пересекая жёлтое отражение скалы.

Потом попалось черешневое дерево на краю поля – всё ж эти живые кисло-сладкие недозревшие ягоды с чужого дерева и от парижских рыночных далеки, а уж к зимней чилийской черешне они просто отношения не имеют.

Таня выскочила на луг, как телёнок, выбрасывая лапы, – простор – не лесная ограничивающая дорожка.

А потом на обратном пути мы ели землянику, и сначала попался подберёзовик незнакомый, потом тот утренний с надорванной шляпой. Потом пара сыроежек, тройка белых – и лисички – отличные лисички. Под Парижем очень много совершенно съедобных ложных лисичек, а самых настоящих, вроде, ни разу я не находила.

И вот. А снизу по крутому склону поднимался к нам дядька – со здоровенным мешком – небось, лисички собирал, чтоб на рынок везти. Но и нам досталось. Атавистический собирательский инстинкт... Кастрюля щавеля в холодильнике, а всё равно проходя мимо луга, автоматически поглядываешь, нет ли среди травы и цветов особо хрустких и юных щавелиных стеблей...

***
Мы ехали по вечерней дороге вдоль реки – с одной стороны рыжая скальная стена, с другой река – и вдруг я увидела на поляне в мокрой зелёной траве человек семь бобров – настоящих бобров с треугольными хвостами. Что они там делали, о чём говорили? Может, я случайно застала их волшебное превращение? Как в фильме Такахаты про енотов, – еноты, побеждённые людьми, вырубившими их лес, ходят на службу в полосатых костюмах, разговаривают о погоде и о делах, а вечером, вечером – сбрасывают человечьи шкуры – и енотствуют... Может, и эти бобры так.

Остановиться на узкой вьющейся дороге было совсем нельзя, там не объехать стоящую машину. Только замедлиться можно. И пока мы тихо ползли, к бобрам подлетела огромная цапля. Поднялась с другого конца болотистой поляны, пару раз взмахнула здоровенными крыльями, – и вот она уже возле бобров. А мы проехали мимо, не сфотографировав, не узнав, о чём они...
Да и как узнаешь, если даже собаки молчат, как партизаны, не рассказывают, выпростав носы из травы, из сухих листьев – где, что, когда...

На другой день мы вышли из земляничного леса на тропу вдоль небольшого пшеничного поля – лес с трёх сторон у него. Сначала боковым зрением показалось, что летит огромная птица – и мне, и Никите. Косуля неслась гигантскими прыжками, летела над зелёными колосьями. За ней помчалась Таня. Я и не пыталась достать аппарат – не успеть, да и в таких случаях – собаку отзываешь, а не фотографируешь...

Полёт косули над полем – обычное дело. Кажется, год назад на этом самом пшеничном поле мы, может быть, эту же косулю уже видели. И она летела от Тани над колосьями.

Я смутно надеялась на повторение чуда. Волшебный полёт оленя. Повезло. Дали поглядеть.

***
Мы в Казенак вовсе и не собирались – ехали вечером к замку Бейнак, к тому, где во время столетней войны сидели французы и глядели через бойницы на дальних англичан на другом берегу Дордони в замке Кастельно.

Но поворот к нему пропустили, и увидев указатель к «église de Cazenac» на дорожке-тропинке, где чтоб разойтись со встречной машиной, надо заехать колесом на траву, я свернула.

Я знала эту церковь. Мы забредали туда на прогулке из деревни с чудным названием Baran – два в Дордони любимых названия – Баран и святой Помпон – и я помнила, что церковь на краю деревушки на холме.

Мы долго крались по дорожке – почти со скоростью пешехода – через густой лес, –перевалили через один холм, вскарабкались на другой.

Серая колокольня с одиноким колоколом. Трава, колокольчики. На краю поля черешня, усыпанная ягодами – кисло-сладкие – мы не могли от них оторваться – это был и в самом деле вкус черешни – пьесу такую ставили, в «Современнике» что ли.

В небе громоздились разноцветные тучи – белые горы взбитых облаков на фоне, рваных серых холщовых. И ни одного человека. Никого. И зелёные лесные шкуры холмов, одних за другими. Влево, вправо, назад. Если лицом к колокольне встать, врезающейся в облака.

Когда в правильное время попадаешь в правильное место, и мир высвечивается, создаётся одновременно прямо сейчас и тыщу лет назад … Церковь не старая, ближнего пятнадцатого века. Трава, черешня, и ты вставлен в этот травяной дух, в этот облачный ветер. И я бормочу что-то Ваське, касаюсь рукой его руки.

Серые стены, звонница под серыми тучами, под белыми облаками, на одной из вершин, где ощутимы прутья мироустройства.
Tags: Васька, Дордонь, Таня, бумканье, из окна, пятна памяти, эхо
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 8 comments