mbla (mbla) wrote,
mbla
mbla

У автобусного окна

Донник лежит на дне, да нет – он попросту растёт на пустыре, протягивается твёрдым в зелёной шерсти стеблем, мотыльковыми цветами – парус-лодочка-вёсла – через ячейку проволочной сетки, отделяющей пустырь от улицы. Белые неприглядные мелкие цветочки.

Сколько лет я его не замечала? Может, с того первого усть-нарвского лета, когда определитель растений Нейштадта появился у нас? Ну, наверно, и позже я его не замечая видела. Я привыкла называть цветы – назовёшь кого-то истинным именем, и он тебе подчинится.

Вот Котауси – имя истинное, «У Котауси злые глазауси и злые-презлые зубауси» – а про когтяуси ничего неизвестно!

Эти мусорные растения на пустырях легко уводят в пятьдесят лет назад. Ну да, совсем не там, не в Эстонии и не где-нибудь под Ленинградом – в Курорте, в Сестрорецке, – а они всё те же. Вот огромные мальвы на чьём-то балконе, – их в детстве и вовсе я не встречала, и рифмовались они с не виденной и до сих пор Украиной, как и пирамидальные тополя, которые почти как колокольни, как наглый Маяковский, тычут в небо, где роятся разноцветные облака.

И уж тем более под Ленинградом не встретить в саду пышный сияющий олеандр. Ну а доннику пофиг где расти – он и с фигами рядом выживет, и на пригорке возле клюквенного болота.

И всё же как пристально мы вяжем узоры, входим и входим в ту же реку, себя не видим в зеркалах других людей.

А исправит ли могила горбатого? И каков он, исправленный? Как же долго я читала без очков – щурилась, тёрла глаза. Потом окулист, Васькин ровесник, который, кстати, до сих пор ещё работает, у меня спросил, пытаюсь ли я переть против природы. Да-да, пытаюсь, куда ж денусь – и как против неё не переть.

«Мелкие злодейства?» Или мелкая недоброта, – там виноват, сям, там-сям эгоист, в юности чудовищный, потом вроде всё ж как-то лучше. Или нет?

Ночью слышишь часы на стенке – равномерно неумолимо.

Огромный кедр над автобусной остановкой – и что?

Когда жизнь ещё бесконечная, совершенно неважно – плохой ты, хороший, одни удовольствия на уме – на родительской тахте с книжкой, грызя яблоко, чем не «судовольствие», как говорила няня Юзефа. В юности тяжело заглядываешься в чужие зеркала, ждёшь звонков, шарахаешься, боишься одиночества... Тяжёлое время – юность.

А потом обступают сплошные грехи несовершения, хоть Огдон Нэш и объяснил нам всем, что только грехами совершения и стоит грешить...

Васька как-то сказал: будь поласковей...

Жили долго и умерли в один день, до ста двадцати жили и в один день умерли.

Вот негритянка длинными затяжками на балконе курит, а под балконом гортензия – но куда ей до преувеличенных размером и синевой бретонских гортензий...

И рыжие настурции на клумбе, и скорый дождик.

И никаких особых свершений... Там где было пусто выросла капуста. Бредёшь капустным полем.

И Васькиным стихам ничем я не могу помочь... Только надеяться на историческую справедливость...

И на зеркало неча пенять коли рожа крива, и жаловаться не на что – вина-вины-виной.

Как же собаке Кате не повезло! Пойми мы раньше, что у неё недостаточность щитовидки, жила б она в радости, а не в болезнях последние свои два года...

Дождь зашлёпал по стеклу.

Но ведь так же не бывает – вот ты щасливый-молодой, и все тут как тут – живые весёлые... И вдруг стоишь в том же всех видевшем пространстве – с пустыми руками. Стоишь. И песенку поёшь, с работы едешь.

Только так и бывает – были и нету.

Когда звери ещё говорили, люди тогда жили долго и умирали в один день.
Tags: Васька, Катя, бумканье, дневник, из окна, пятна памяти, эхо
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 15 comments