?

Log in

No account? Create an account
Из колодца
летопись
У автобусного окна 
13th-Jul-2016 01:47 pm
Донник лежит на дне, да нет – он попросту растёт на пустыре, протягивается твёрдым в зелёной шерсти стеблем, мотыльковыми цветами – парус-лодочка-вёсла – через ячейку проволочной сетки, отделяющей пустырь от улицы. Белые неприглядные мелкие цветочки.

Сколько лет я его не замечала? Может, с того первого усть-нарвского лета, когда определитель растений Нейштадта появился у нас? Ну, наверно, и позже я его не замечая видела. Я привыкла называть цветы – назовёшь кого-то истинным именем, и он тебе подчинится.

Вот Котауси – имя истинное, «У Котауси злые глазауси и злые-презлые зубауси» – а про когтяуси ничего неизвестно!

Эти мусорные растения на пустырях легко уводят в пятьдесят лет назад. Ну да, совсем не там, не в Эстонии и не где-нибудь под Ленинградом – в Курорте, в Сестрорецке, – а они всё те же. Вот огромные мальвы на чьём-то балконе, – их в детстве и вовсе я не встречала, и рифмовались они с не виденной и до сих пор Украиной, как и пирамидальные тополя, которые почти как колокольни, как наглый Маяковский, тычут в небо, где роятся разноцветные облака.

И уж тем более под Ленинградом не встретить в саду пышный сияющий олеандр. Ну а доннику пофиг где расти – он и с фигами рядом выживет, и на пригорке возле клюквенного болота.

И всё же как пристально мы вяжем узоры, входим и входим в ту же реку, себя не видим в зеркалах других людей.

А исправит ли могила горбатого? И каков он, исправленный? Как же долго я читала без очков – щурилась, тёрла глаза. Потом окулист, Васькин ровесник, который, кстати, до сих пор ещё работает, у меня спросил, пытаюсь ли я переть против природы. Да-да, пытаюсь, куда ж денусь – и как против неё не переть.

«Мелкие злодейства?» Или мелкая недоброта, – там виноват, сям, там-сям эгоист, в юности чудовищный, потом вроде всё ж как-то лучше. Или нет?

Ночью слышишь часы на стенке – равномерно неумолимо.

Огромный кедр над автобусной остановкой – и что?

Когда жизнь ещё бесконечная, совершенно неважно – плохой ты, хороший, одни удовольствия на уме – на родительской тахте с книжкой, грызя яблоко, чем не «судовольствие», как говорила няня Юзефа. В юности тяжело заглядываешься в чужие зеркала, ждёшь звонков, шарахаешься, боишься одиночества... Тяжёлое время – юность.

А потом обступают сплошные грехи несовершения, хоть Огдон Нэш и объяснил нам всем, что только грехами совершения и стоит грешить...

Васька как-то сказал: будь поласковей...

Жили долго и умерли в один день, до ста двадцати жили и в один день умерли.

Вот негритянка длинными затяжками на балконе курит, а под балконом гортензия – но куда ей до преувеличенных размером и синевой бретонских гортензий...

И рыжие настурции на клумбе, и скорый дождик.

И никаких особых свершений... Там где было пусто выросла капуста. Бредёшь капустным полем.

И Васькиным стихам ничем я не могу помочь... Только надеяться на историческую справедливость...

И на зеркало неча пенять коли рожа крива, и жаловаться не на что – вина-вины-виной.

Как же собаке Кате не повезло! Пойми мы раньше, что у неё недостаточность щитовидки, жила б она в радости, а не в болезнях последние свои два года...

Дождь зашлёпал по стеклу.

Но ведь так же не бывает – вот ты щасливый-молодой, и все тут как тут – живые весёлые... И вдруг стоишь в том же всех видевшем пространстве – с пустыми руками. Стоишь. И песенку поёшь, с работы едешь.

Только так и бывает – были и нету.

Когда звери ещё говорили, люди тогда жили долго и умирали в один день.
Comments 
17th-Jul-2016 12:29 pm (UTC)
У меня тоже именно промчался.
This page was loaded Dec 15th 2018, 12:17 am GMT.