mbla (mbla) wrote,
mbla
mbla

Categories:
Отсканированные фотки 81-го года откуда-то у Бегемота выплыли.

Мы жили тогда в городе Провиденсе в шестидесяти милях от Бостона.

И нам очень повезло – в Провиденсе было мало людей из России, соответственно, мы, не прикладывая никаких усилий, оказались в пёстром международном кругу аспирантов-физиков Брауновского университета, куда летом 79-го Бегемота взяли. Нас, можно сказать, вытолкнуло в чужой мир, под боком знакомого мира просто не оказалось.

Попади мы в Нью-йорк, или в Бостон, небось, и жили б в полностью русском кругу...

Безалаберной гуманитарной университетской жизни того времени нам не досталось, потому что аспиранты-точники – в целом, люди серьёзные, и не было особого межфакультетского общения, разве что у кого-нибудь girl friend была с другого факультета, но и тогда всё равно как-то так получалось, что она прибивалась к упопядоченным физикам. Становилась уже не сама по себе, а при boy-friend-е

Американцев и на факультете было не большинство, и в кругу общения немного. Самый близкий – Джейк, – про него в игравших огромную роль в тогдашней жизни письмах домой я рассказывала, что есть тут один американец, которого я идеально представляю на нашем кухонном диванчике – был у нас такой в питерской квартире на Детской улице, и вечно кто-нибудь на нём жил.

На этих фотках индиец Омар – по происхождению из мусульман, атеист. Он до знакомства с нами практически не пил – не привык, но когда мы стали с европейских каникул привозить ликёры, в частности, амаретто, ему оно так понравилось, что Омар стал требовать амаретто даже с борщом, который я в первые годы в Америке нередко варила.

1981-3 (1 of 1)

Однажды на борщ был зван Бегемочий научный руководитель Джерри Гуральник, и когда ему сказали, что в борщ кладут сметану, он вывалил в тарелку полную банку.

Несколько лет назад Гуральник умер на собственной лекции – упал и умер.

А один из немногих американцев-аспирантов, Боб Малколм, ел борщ, шмыгая носом и утираясь рукавом. Очень славный человек, который перед тем, как поступить в аспирантуру, съездил в Антарктиду и привёз оттуда некоторый русский словарный запас: ёб твою мать, нахуй. В долгие холодные антарктические вечера ребята с американской станции ходили в гости на русскую станцию – в карты играть.


С индийцами вообще было чрезвычайно легко – отчасти совпадал жизненный опыт. Они росли в похожих обстоятельствах – без собственной комнаты и без машины.

Надо сказать, и тут очко в их пользу – большинство людей из России считало, что отсутствие в России супермаркета по американскому образцу сродни трагедии. Люди из Индии обычно говорили – да столько разносолов нам не обязательно иметь, можно и четвертью удовлетвориться.

Внешне и по манере говорить Омар отвечал моим представлениям об английских лордах. Только коричневый.

И чувство юмора было похожим на наше. Однажды в отсутствие Омара народ в аспирантской комнате обсуждал, как Омар отреагирует на вопрос, есть ли в Индии слоны. И Бегемот предположил, что он уточнит: «что вы имеете в виду? Ходят ли слоны в Дели по улицам?...»

Когда Омар вошёл, вопрос ему задали. Ответил он ровно так.

Однажды Омар вызвал страшную грозу в горах. Мы отправились втроём на пару дней с палаткой в Нью-Хэмпшир– погулять по White mountains.

Утром погода не предвещала ничего плохого. Мы шли по лесу – горки там невысокие, но всё ж тропинка карабкалась вверх. Омар не был большим поклонником физических нагрузок, он слегка ворчал. Сначала попросту останавливался, сообщая миру: I would like to take a pee. А потом стал с завидной периодичностью восклицать : Holy Moses, mother of god! Ну и какой же еврейский мужик выдержит, чтоб его тётенькой называли! Бегемочий папа, родившийся в незапамятном 1913-ом году, вообще утверждал, что в детстве, прошедшем в местечке Дубровна, он молился: спасибо тебе, Бог (наверно, еврейского бога всё ж не называли фамильярно добрым боженькой) за то, что ты не сделал меня женщиной.

Омар обзывал Моисея мамой, обзывал, и тут совершенно вдруг, ниоткуда, небо заволокло, – гром загромыхал, и гроза на нас низвергнулась – а мы от палатки были неблизко!

Как-то раз к Омару приехали из Индии в гости мама с сестрой. И они вдвоём целый день готовили-готовили, а вечером позвали всю аспирантскую команду в гости. Была уйма разных закусок, и все потрясающе вкусные. Увы, я не запомнила, конечно, какие именно, но с тех пор полюбила индийскую еду, и в ресторанах она далеко не так прекрасна, как у Омарских мамы с сестрой.

Мы сообщили Омару, что вообще-то, если перевести его имя с русского, то будет он Лобстер. Он стал иногда так себя и называть.

Кроме Омара и меня, на этих фотках Али – египтянин, через которого мы познакомились с египетской компанией – вот там гуманитарные люди как раз были.

1981-1 (1 of 1)

Магда – жена Фернана, еврея, попавшего под раздачу, когда Насер прогнал из Египта всех евреев, училась сравнительному литературоведению. Как и жена Али. Я не помню, как её звали, но отлично помню как она выглядела – фантастическая была древнеегипетская красавица с длинными, как у Нефертити, глазами. Она училась в Калифорнии и довольно быстро убежала от Али к кому-то из тамошних людей.

Лучшим другом Али был израильтянин Ярон. Вообще брауновские арабы очень дружили с брауновскими израильтянами – ощущая себя родственниками по ближнему востоку.

Когда от Али ушла жена, они на пару с Яроном сняли старый полуразваленный скрипучий дом, и Ярон терпел бесконечные звонки Али в Калифорнию (кстати, недёшево это по тем временам было) и его слёзные вздохи.

В аспирантуре Али не доучился, – ему очень не повезло с шефами. Сначала попал он к профессору Шапиро, к которому титул прирос с нашей лёгкой руки: иначе чем Мудак Шапиро никто вокруг нас этого профессора и не называл. Потом, не помню уж почему, от Шапиро Али ушёл и попал к одному корейскому профессору, которого выдержать могли только корейские аспиранты – вести себя с гоподином профессором надо было по-корейски – разговаривать с придыханием и поясные поклоны отвешивать.

В общем, бросил Али аспирантуру. Некоторое время прожил в Париже, занимаясь живописью, а потом вернулся в Египет на папину банановую плантацию.

Во время арабской весны мы перекинулись мэйлами – Али был в эйфории, ходил на митинги, активно участвовал... Всё как в российские девяностые...

Много было разных людей в Брауне, хорошо б когда-нибудь всех вспомнить…

А ещё на этих фотках наша первая машина, у которой на носу было написано «бельведер». Выпуска она была где-нибудь начала шестидесятых.


1981-2 (1 of 1)

Эти громадные машины шестидесятых один мой знакомый американский славист называл еврейскими байдарками – все эмигранты семидесятых покупали этих мощных слонов с маленькими окошками, жрущих тонну бензина. Ну, и аспиранты, естественно, их же покупали.

Огромных чудовищ, доживавших последние годы перед торжественным отъездом на свалку.

Была у нас одна знакомая – Кэти Лернер – очень милая чудовищно некрасивая девочка. В России ей бы пришлось хреново из-за того, что была она толстенная и внешне очень непривлекательная. А в Америке, если она и комплексовала, то видно этого не было. Жила, училась в физической аспирантуре. Кэти ездила на чудовище с маленькими окошечками без когда-то утерявшегося зеркала и объясняла, что нет и не нужно – на фиг в зеркало-то смотреть, пусть задние смотрят.

Первый год мы по глупости, или по доверчивому развешиванью ушей, прожили без машины. В Провиденсе мы оказались благодаря одному нашему по Ленинграду знакомому – Марику Качанову. В Риме, когда Хиас решал в какие города и веси отправлять эмигрантов, спрашивали, где у них есть знакомые.

Мы назвали три города – Нью-Хейвен, Нью-Йорк и Провиденс. Нью-Хейвен никого не брал в тот момент, в Нью-Йорк отправляли тех, у кого никого не было, и соответственно, мы оказались в Провиденсе.

Марик, тогда тоже аспирант в Брауне, поначалу давал нам советы. Он уехал на несколько лет раньше нас. А надо сказать, что тогда казалось, что человек, проживший за границей хотя бы год, - старожил, аксакал, вместилище опыта, – не то что ты, бедолага, ничего не соображающий в чужом мире. И даже удивительно было, что эти опытные люди не забыли советское детство жизни – помнят цену батона за 13 копеек.

Марик показал нам волшебство – как вставляешь карточку в дырку в стене, набираешь номер, и выскакивают из щели настоящие доллары. Ну откуда ж стенка знает, сколько тебе можно выдать?

Марик дал нам глупый совет – не покупать машины, поскольку супермаркет у нас под боком, с тележкой можно ходить закупаться. Из-за отсутствия машины первый год жизнь наша была совсем безрадостной. Взаперти в аккуратненьком пригороде с подстриженными газонами и с полным отсутствием пешеходов на улице.

Нет, мы ездили изредка в Нью-Йорк, – находили по объявлению в Брауне на стенке кого-нибудь, отправлявшегося туда и готового взять пассажиров, платили за бензин и ехали на викенд. И в Бостон на автобусе иногда ездили. Но отправиться на соседний пляж было нам недоступно.

И вот в 80-м мы обзавелись первой машиной. У нас были приятели – Лёвка и Наташка Коганы, совсем старожилы, шесть лет за границей, шутка ли! Сначала они жили в Израиле, а потом перебрались в Провиденс, потому что Лёвка поступил в аспирантуру в Браун на инженерный факультет. И вот у них была машина, полученная от знакомого американца за цену, которую за неё давала машинная помойка – junk yard.

Лёвка на ней ездил, и она даже не ломалась. Чинить её, естественно, смысла не было.

И вдруг Лёвке какой-то приятель-аспирант, уезжавший из Провиденса, подарил машину чуть помоложе. И тогда Лёвка продал нам свою красавицу, – опять же за цену junk yard’а – то ли за 30, то ли за целых 50 долларов.

Прослужила она нам верой и правдой целых два года, насколько я помню. Началась её верная служба со сражения с пожарным гидрантом в нашем собственном дворе. Она стояла, упершись в него носом, а Бегемот попытался проехать вперёд, о гидранте позабыв. Машина была крепка. Ну, только лёгкая вмятина образовалась, и народ радовался – до встречи с гидрантом была она только цвета морской волны, а стала формы морской волны тоже.

Конечно же, на дальние расстояния, скажем за 150 миль в Нью-Йорк, мы её не гоняли, но в Бостон на ней с успехом ездили.

Закончила она свои дни вот как. Я тогда работала ассистентом в группе роботики университета Род-Айленда, ездила на работу на автобусе из даунтауна Провиденса – в соседний городок Кингстон. А Бегемот меня обычно в даунтауне на машине встречал. И однажды не встретил. Я пешком домой пошла, и дома Бегемота не было.

Особенно поволноваться я не успела – Бегемот прибыл почти сразу после моего прихода домой – медленно въехала во двор невероятно красивая, сверкающая разноцветными огнями огромная увозилка – Бегемот сидел рядом с водителем в кабине, а красавица наша восседала в кузове. Увы, в этот злосчастный день из дому она выехала, но в пути заглохла и умерла окончательно.

....

А вот пруда на фотке не могу я опознать... И Омар не смог – ответил, что себя-то он не помнит в те времена, дык что уж про какой-то водоём говорить.

Мне кажется, что я помню, как мы ездили в какой-то местный лесопарк, костерок жгли, а ездили туда на только что купленной машине Али, про которую он говорил – всем хороша машина, только если она мчится 40 миль в час, то орёт и трясётся так, что просто конец света...
Tags: истории, люди, пятна памяти, эмиграция
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 57 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →