mbla (mbla) wrote,
mbla
mbla

Предыдущее

Про Эдика Штейна, про ядовитый плющ, про шахматы, про коллекционерство, про польских евреев…

Попыталась я понять, когда к нам приезжал Эдик Штейн, – уверена была, что легко найду даты –  ведь пока он путешествовал по Франции, компьютер впервые выиграл у человека в шахматы!

Полезла в Гугл и узнала, что в самый первый раз компьютер выиграл у Каспарова пару партий в Филадельфии в феврале 96-го, но общий счёт матча оказался всё-таки в пользу Каспарова.

Эдик с Олей определённо были у нас не в феврале-зимаре, а радостной весной.

Светило ярчайшее солнце, и мы ходили гулять в наш лес, – спускались в овраг, карабкались на холм.

И в самом деле, компьютер Deep Blue выиграл у Каспарова матч в мае 97-го в Нью-Йорке.

Дня три ребята прожили у нас, а потом на взятой напрокат машине поехали кататься по Франции.

Из этой-то поездки Эдик и звонил нам, чтоб узнать, кто же выиграл, и услышав, что на этот раз победил тупой железный ящик, отчаянно закричал в телефон, что это всё, конец шахматам, бессмыслица...

До встречи с Эдиком я о нём от Васьки очень много слышала. Они дружили с первых эмигрантских лет, познакомились в Риме, где Васька, уехав из России по израильскому приглашению, ждал французской визы, а Эдик был там по каким-то эмигрантским делам.

Когда Васька катался по американским университетам с лекциями о современной русской поэзии и о переводах американской литературы на русский язык, он начал с Йеля, где Эдик преподавал. Прожил у Эдика с Олей под Нью-Хейвеном несколько дней. Из Васькиных рассказов получалось, что в основном они ходили в лес за грибами, и там Эдик ему поведал про страшное растение – ядовитый плющ.

У меня с этим растением свои счёты, но как оно выглядит, я не то что не помню – скорей, никогда не знала.

Однажды, кажется, в первое наше американское лето, я, проснувшись утром, обнаружила, что одна нога у меня напоминает по толщине слоновью, – красная и отчаянно чешется. Мне сделалось страшно, но бывалые люди сказали, что это всего лишь ядовитый плющ. И в самом деле, через несколько дней всё прошло.

Гораздо хуже дело было, когда мы с Джейком жили в Охайо, – я однажды проснулась и не смогла открыть одного глаза. В зеркало лучше было не глядеть. Тогда, вероятно, я подхватила плющиные злые шерстинки от нашей собаки Баузера (что по-английски означает Барбос).  Небось,  она (это была девочка Барбос) где-то о плющ потёрлась, а я, почесав собаку, потёрла глаз. Но тогда я уже знала, что всё – фигня. К счастью, на работу мне ходить тогда не надо было.

Васька утверждал, что Эдик показал ему этот плющ в лесу (говорят, что он незаметный), и поселил в Ваське ужасающий перед ним страх. Впрочем, и Джейк плюща боялся до неразумия, и как-то увидев в лесу под Турином маленькое растение с блестящими листиками, кинулся от него наутёк, и никакие мои заверения, что в Европе ядовитого плюща нету, не помогли, – он только на меня разозлился.

Очень я люблю в «Пнине» рассуждения о том, что эти русские в Новой Англии никак не могут понять, что они на широте Балкан, и изумляются ужасающим ядовитым растениям и гремучкам в кустах.

Эдик был международным мастером по шахматам, и пока жил в Польше он тренировал, в частности, папу Иоанна Павла, когда тот был ещё кардиналом Войтылой, и утверждал, что тот –вполне был способный ученик.

Так что когда компьютер выиграл у человека – для Эдика это было личное горе.

Кроме шахмат, занимался он коллекционированием книг, – как говорил Васька, напрочь лишённый коллекционерской жилки, – коллекционировал графоманов.

У него была большая коллекция эмигрантских поэтов, в том числе было у него множество всяческих сборников стихов, вышедших когда-то тиражом в сто экземпляров, а то и в десять.

Вот и когда Штейны были у нас, Эдик договорился о встрече с какой-то столетней старушкой, издавшей лет шестьдесят назад поэтическую книжку. Поехал он к ней, провёл там несколько часов, разговаривал о том – о сём, и книжку раздобыл. Как водится, мне сейчас очень жалко, что я ни имени не помню этой вот старушки, ни Штейновских о ней рассказов. Почему-то вертится, что дом у неё с садом, что много роз, и что пили чай на улице. Но вполне вероятно, что я это выдумала, увидела придуманной картинкой то, как быть должно.

Эдик и Оля – поляки, много лет прожившие в России, оба они польские евреи. Кажется, Эдик – единственный встреченный мной польский еврей, который Польшу любил несмотря ни на что…

Впрочем, лично я знала только ещё одного польского еврея. Отлично помню, как он выглядел – длинный тощий в очках. Я делила офис с ним, с китайцем и с японцем в университете Род-Айленда, где я год ассистентом в группе роботики проработала. Может, его звали Гирш? Он приехал с женой и с ребёнком из Израиля, кажется, даже не диссер писать, как многие, а просто на пару лет поработать. И у отца, и у матери Гирша первые семьи погибли в Освенциме, а они выжили... Родители его встретились уже не очень молодыми людьми. Гирш – поздний ребёнок. Ему был год, когда они уехали в Израиль. Ненависть к Польше Гирш унаследовал от родителей…

От него я впервые услышала о посттравматическом синдроме, тогда очень распространённом в Израиле, когда люди периодически впадают в невыносимую депрессию. Мама его раз в год проводила месяц в больнице.

Родители Эдика играли до войны в еврейском театре, и с маленьким Эдиком сумели уйти из Гетто по канализации, и добрались в конце концов до Союза.

В 61-ом году Эдик вернулся в Польшу. И уехал оттуда, когда Гомулка выгнал из Польши почти всех евреев. В 68-ом Эдику предложили либо убраться из Польши, либо сесть в тюрьму. Они с Олей уехали.

Эдик очень весело пересказывал разговор с друзьями, которые уговаривали его вернуться в конце восьмидесятых, когда он стал ездить в Польшу в гости. На его слова, что непонятно, чего делать, ежели история повторится, они сказали ему: «а мы тебя спрячем».

В Америке всё у Эдика складывалась удачно, – он и в Йеле преподавал, и издательство «Антиквариат» открыл, где, кстати, напечатал Васькину книжку о поэтах – «Тридцать лет русской поэзии», – за что Васька очень был ему благодарен, и пресс-атташе Корчного он какое-то время работал, и на радио, – в общем, жил радостно и как хотел, и путешествовал много.

Когда наступила перестройка, Эдик и в Россию стал ездить – всё ж русский язык был ему не менее родным, чем польский, а эмигрантских поэтов он коллекционировал прежде всего русских. Может, конечно, и поляки в его коллекции были, но я про такое не слышала.

Среди своих многочисленных занятий, Эдик что-то делал для израильской благотворительной организации, которая привозила на каникулы в израильские скаутские лагеря детей из разных стран.

И вот решили они взять на лето детей из Биробиджана.

В Биробиджане, как известно, евреев не очень много. Ну, примерно столько, сколько финнов в карело-финской АССР, где их, как известно, двое – фининспектор и Финкельштейн.

Васька, правда, очень любил цитировать фильм «Искатели счастья» про советских доблестных евреев, поехавших строить прекрасную жизнь в Биробиджане: «Моня, вы имеете шанс убить медведя», а также песню «На рыбалке у реки тянут сети рыбаки» – правда, у Васьки вместо сетей с рыбаками: «На стоянке у реки кто-то спиздил сапоги».

За отсутствием евреев в Биробиджане, оттуда поехали на каникулы в Израиль, как выразился Штейн, казачки – уж не знаю, откуда взялись в Биробиджане казаки.

Вот, кажется, и всё, что я помню из рассказов Эдика.

Ребята, погуляв по Франции, заехали к нам на денёк и отправились домой, собираясь через год вернуться.

Как-то раз Васька позвонил Эдику, и тот торопливым раздражённым голосом сказал, чтоб Васька перезвонил через полчаса, потому что у него рак в четвёртой стадии, и медсестра пришла укол делать.

Всё случилось очень быстро. Эдик сказал Ваське, что как-то раз в лесу, когда компанией пошли собирать грибы, у него разболелась нога...

Потом была надежда на новое лекарство. За пару месяцев до смерти Эдик говорил по телефону, что он очень рассчитывает вскоре приехать в Париж…

А потом Оля позвонила…

В Гугле я очень мало про Эдика нашла. Библиофил, собиратель книг. Вроде бы, лучшая коллекция эмигрантских изданий у него была. Шахматист.

С Юзом Алешковским были они соседи, вместе ходили в Коннектикутский лес за грибами, стараясь не угодить в ядовитый плющ.
Tags: истории, люди, пятна памяти, эхо
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • (no subject)

    На набережной неподалёку от Орсэ расположилось плюшевое кресло с бахромой. Не, не тот диван, что «без скрипа, две ноги Луи Филиппа, третья тоже…

  • У Ириса

    Наблюдая за звёздами, наблюдая за людьми и животными, Понимаешь, что с ними может случиться всякое. Ночью падает на голову балясина с Лестницы…

  • (no subject)

    Почему-то только пару дней назад мне в голову пришло, что «свет мой зеркальце» нарушило неписаное соглашение. Заслужило, чтоб его в крапиву…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 27 comments

Recent Posts from This Journal

  • (no subject)

    На набережной неподалёку от Орсэ расположилось плюшевое кресло с бахромой. Не, не тот диван, что «без скрипа, две ноги Луи Филиппа, третья тоже…

  • У Ириса

    Наблюдая за звёздами, наблюдая за людьми и животными, Понимаешь, что с ними может случиться всякое. Ночью падает на голову балясина с Лестницы…

  • (no subject)

    Почему-то только пару дней назад мне в голову пришло, что «свет мой зеркальце» нарушило неписаное соглашение. Заслужило, чтоб его в крапиву…