mbla (mbla) wrote,
mbla
mbla

Предыдущее

Про КАзака, про Нюшу, про деревню Мух, про девку в красном, про Амстердам, про бассета и бультерьера, про антверпенских блядей.

В июне 92-го мы с Васькой отправились в гости к довольно знаменитому немецкому слависту Вольфгангу Казаку – с ударением в фамилии на первом слоге, автору книжки «Лексикон» – в некотором смысле энциклопедии советской литературы, в которую попали как вполне признанные в Союзе писатели, так и запрещённые.

Казак пригласил Ваську провести семинар по Виктору Сосноре в Кёльнском университете, а потом ещё на встречу со славистами у себя дома.

Как раз в тот год Казак был по возрасту отправлен на пенсию.

Он, естественно, очень тяжело это переживал. Причём в Германии крайне жёстко отправка на пенсию организована. За Казаком не сохранили рабочего кабинета. И он растерянно и с повизгивающим истерическим смехом рассказал нам, как почти год назад он вернулся с летних каникул, как обнаружил у себя в кабинете нового зав. кафедрой, а всё своё имущество нашёл за дверью, аккуратно сложенным в ящики.

Казак очень хорошо говорил по-русски, но с сильным интонационным акцентом. Почему-то особенно эта интонационная неточность была слышна, когда он иронизируя сказал нам, что небось, новый зав. кафедрой уверен, что от того, что он переехал в его казаковский кабинет, к нему перейдёт и вся казаковская слава. Звучало это по-немецки резко и одновременно очень жалостливо.

Жил Казак в деревне Мух под Кёльном. Мы, как водится, отправились туда втроём с Нюшей.

Казак не слишком был доволен тем, что его посетит собака, и сказал, что ночевать ей придётся в машине. Мы особо не огорчились – Нюша прекрасно себя в машине чувствовала, и в поездках очень часто в ней и ночевала.

Нас определили на постой в отдельный домик, где жена Казака, его бывшая аспирантка, бросив славистику, проводила курсы по какой-то религиозной медитации.

Наутро вместе с Вольфгангом мы поехали в Кёльн в университет.

На семинаре по Сосноре Васька был слишком резок и откровенен в своих точках зрения, с которыми я была полностью, впрочем, согласна. Соснору мы с ним неоднократно обсуждали, и оба считали, что лучшее он написал в шестидесятые, и что в некотором роде он в них законсервировался, – и стилистически, и семантически. Казак остался, по-моему, не очень доволен недостаточным пиететом по отношению к поэту, которого, как выяснилось, он очень любил.

В основном, пришедшие послушать Ваську были с родным русским – кажется, много было свежеприехавших в Германию.
После семинара мы вернулись в деревню и долго болтали с Вольфгангом и его женой.

По инициативе их десятилетнего сына они в Африке усыновили мальчишку. Сын их в школе услышал о программе, по которой можно взять на попечение ребёнка – платить очень небольшие деньги за то, чтоб тот ходил в школу, получать в конце года его табель, ездить навещать. Когда они в первый раз приехали, мальчик, примерно ровесник их сына, их сильно зацепил, показался затерянным и несчастливым.

Через год Казаки поехали в Африку опять. Сын умолил их взять мальчишку. Я не помню, был ли он сиротой, или просто жившие в нищете родители захотели отдать его в лучшее будущее...

Второй день в Мухе оказался страшно жарким, и с утра, пока мы завтракали, мы затащили Нюшу в дом, потому как оставлять её в машине даже с полностью открытыми окнами было страшно.

Как потом выяснилось, мы совершили недопустимый faux pas. После осквернения собачьим присутствием молельный дом надо было не просто мыть, а производить какие-то магические пассы, – типа освящать. Казак очень сильно рассердился, еле сдержался, чтоб не наорать на нас как следует.

Домашний семинар был вечером, и после завтрака мы отправились с Нюшей в соседний лес. С балкона на нас с завистью смотрел чёрный мальчишка, которому было очень трудно усидеть на месте, а приходилось жить под сурдинку в этом чопорном доме. Двигаться полагалось с достоинством, неспешно. Казалось, мальчишка всё время сдерживается, чтоб не носиться, не кричать, – ему страшно хотелось поиграть с собакой, но очевидным образом в доме это не приветствовалось. Ему только разрешили выйти на улицу, погладить Нюшу под взглядом Казаковской жены. Потом она повела его мыть руки.

Деревня под ярким солнцем поразила нас тишиной, – будто уснувшее королевство. По пустым улицам не шлялись кошки, не сидели на заборах. Ни одной собаки мы не увидели и не услышали.

Лес оказался тоже очень ухоженным, подстать, – с посыпанными песком дорожками, лесопарк с табличками с названиями на деревьях.

Мы чуть не опоздали к обеду, почти сразу после нашего возвращения прозвучал гонг. Все собрались за столом. Казак прочёл молитву. Надо сказать, что ни до, ни после в доме, где на обед сзывают гонгом и перед едой молятся, я не бывала.
Естественно, за обедом я боялась, что мы с Васькой будем есть не как культурные люди (Васька хотя бы, будучи левшой по рождению, умел держать вилку в левой, а мне, чтоб чего-нибудь отрезать, приходится вилку класть, – левой я в рот не попаду), а как натуральные свиньи из свинюшника, куда Васькина бабушка хотела когда-то отправить его на воспитание.
Вечером собрались люди – в основном, аспиранты-слависты.

Народу было довольно много.

Поразила нас, как агрессивны были только-что-из-России люди к ближнему прошлому – не к советской власти, а к литераторам. Все, или почти все, что-то писали, каждому нужно было место под солнцем и ступенька в иерархии. Толкаться локтями было естественным рефлексом.

Особенно агрессивно наскакивала одна девочка в ярко-красном платье, она всё сбрасывала Бродского с парохода современности, объясняя, что их поколению он решительно не нужен, не интересен. Ну, впрочем, всё это было не ново. Я отлично помнила, как лениградские представители «второй культуры» после отъезда Бродского боролись за звание первого пиита города Петербурга.

Было девчонке в красном платье, да и всем этим ребятам, лет по 25, наверно.

Потом мы с Васькой иногда эту девчонку вспоминали. Как её зовут забыли, и у Васьки она шла под кодовым названием «девка в красном».

Удивительно, конечно, что сейчас ей, как и прочим присутствовашим «молодым», под пятьдесят.

Впрочем, все разговоры о течении времени и изменении в этом неустнанном течении личного возраста участников довольно бессмысленные – одновременно сосуществуют разные миры, и то и дело говорят нам «ку-ку», то из-под маленькой ёлочки в углу булочной, мигнувшей лампочкой из-за витринного стекла, то просто вдруг соткавшимся из воздуха маминым серо-голубым шерстяным беретом.

На следующее утро мы с облегчением уехали от Казаков – с твёрдым сознанием, что люди они несомненно очень хорошие, чего уж говорить, но что мы существуем в разных средах.

Васька когда-то Вальке говорил, что они с ней встречаются на полосе прибоя... Не море и не земля. Ну, правда, непонятно, кто из них откуда.

А с Вольфгангом Казаком мы больше и не встречались. Умер он довольно давно.

Уехав от Казаков, мы не вернулись сразу в Париж, а отправились на пару дней в Голландию – через Маастрихт, город трёх границ. Тогда ещё Маастрихтское соглашение, с которого началась Европа, было новым, и как-то хотелось туда заехать – как в место, где важное случилось.

Васька Голландию, из-за своих лихих поездок с книгами для передачи в Союз через дальнобойщиков, отлично знал, любил и хотел мне показать. А ещё, в отличие от меня, предпочитающей французскую копчёную селёдку, селёдку он любил русскую, а она ровно такая же, как голландская малосольная. И предвкушал, как в Маастрихте на улице мы будем жрать бутерброды с селёдкой.

Из Маастирихта мы покатили в Амстердам – по плоской, как блюдце, стране. Иногда ехали вдоль какого-нибудь канала, – вдали мельничные крылья, купы цивилизованных деревьев.

Ухоженная обжитая населённая местность.

Когда-то я очень обрадовала своего приятеля голладца, когда я была у него в гостях, и мы куда-то отправились на машине – вдруг на горизонте возникло голое дерево, и как-то сразу плоская страна, очень отдельное одинокое дерево за окном – пришли ко мне картиной из Эрмитажа.

В ту нашу поездку такого не случилось – ну, Голландия, как Голландия, – как-то равнодушно было в её сельском пейзаже.
Где-то мы увидели сосновый лесок, остановились погулять с Нюшей. Потом мы с Васькой часто этот лесок вспоминали, говоря друг другу, что небось, ухитрились найти единственный в Голландии сосновый лес.

А Нюша в том лесу нашла потерянный какой-то собакой мячик. Ну, в конце концов, она незадолго до того утеряла мячик в лесу Рамбуйе, он в овраг скатился. Так что голландский мячик был найден в подтверждение закона сохранения мячиков в собачьей жизни.

В Амстердам мы приехали вечером и сразу направились по указателям в кемпинг у реки на краю города. Вот там-то деревьев росло достаточно.

В кемпинге этом, помимо туристов, жили в раскрашенном врытом в землю автобусике какие-то хиппушники, а ещё жило множество уток. Они вышагивали по-утиному по дорожкам между палаток. Утром одна пришла к нам в гости, нисколечки не испугавшись Нюши – прямо в палатку, отодвинув головой полог. Крякнула, хлеба попросила.

Ну, естественно мы её угостили, придерживая удивлённую Нюшеньку.

День мы гуляли по Амстердаму. Машину запарковать там совершенно негде, всюду в центре запрещено, так что мы бросили её на окраине и приехали в город на трамвае.

Я осталась к Амстердаму равнодушна – то есть день-то был отличный, – и домА, и каналы, и современные дома, встроенные в старые и выдержанные в их стиле – но сродства не возникло. Пили пиво у воды. Шлялись. В середине дня, примерно в обед, мы оказались в квартале красных фонарей и с большим удовольствием познакомились там с вышедшей прогуляться в полном блядском прикиде блядью и её бассетом. Ей очень понравилась Нюша, а нам бассет. Она шла с ним, не спотыкаясь, на каблучищах, на таких, что казалась на ходулях, в юбке, не покрывающей попы, с ресницами, которые удивительно, что не отклеивались, а бассет подметал ушами тротуар.

Мы остановились и по-английски побеседовали о сравнительных достоинствах бассетов и ньюфов, потом разошлись довольные друг другом.

И ещё одна собачья встреча у нас в тот день случилась. Мы шли с Нюшей по узкому тротуару, а навстречу нам весь в серьгах, дырках, фенечках и прочих атрибутах шёл молодой человек с бультерьером.

А надо сказать, Васька имел определённую предвзятость в отношении бультерьеров. Я всегда считала такую предвзятость несправедливой и указывала ему, что и питбули, и бультерьеры бывают разные – хорошие и безобразные.

Этот конкретный бультерьер мирно прошёл мимо Нюши, – так получилось, что мы с молодым человеком их не развели, чтоб оказаться между ними. И я успела сказать Ваське: «вот видишь, совершенно мирный бультерьер» до того, как бультерьер повернул голову назад, уже фактически миновав Нюшу, и цапнул её за жопу.

Парень стал извиняться, а Нюша, которую в младенчестве однажды сумасшедшая корги укусила, чуть не задрожала от ужаса.
Вреда никакого её жопе бультерьер не причинил, скорее он сам пострадал – приятно ли набрать полный рот шерсти! Но настроение у Нюши было испорчено, и когда мы отправились ужинать в любимый тогда Васькой мясной ресторан «Гиппопотам», которых по всему миру понатыкано, и места были только на втором этаже, куда надо было подниматься по хлипкой лестничке, Нюша на, с её точки зрения почти стремянку, лезть не захотела, нам пришлось её тянуть и толкать.

На следующий день к вечеру мы были уже в Анверпене, где Васька показал мне обещанных блядей в ярко освещённых витринах. Собственно, отличительной особенностью именно антверпенских блядей было то, что они даром времени не теряют и одеты совершенно не по-блядски. В витринах сидели приличные бюргерские тётеньки: одна в очках считала петли в вязанье, другая книжку читала, третья вышивала – прям как Пенелопа у Мандельштама.

Наутро мы через Брюссель отправились домой. И ни в Голландии, ни в Германии больше с тех пор мы не бывали, как-то не случилось.
Tags: Васька, Нюша, истории, люди, пятна памяти, эхо
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 25 comments