mbla (mbla) wrote,
mbla
mbla

Categories:

Два дня и один вечер в Хельсинки

Снип-снап-снурре – рраз и праздник получается – так мама умела – и Сашка, похожая на нашу маму, умеет.

В пятницу вечером она встретила меня на вокзале с тяжеловесной неповоротливой как мастодонт коляской. А в ней Макс – МаксО-колбасО-Гаргантюа, – как Гаргантюа и положено, всегда в отличном настроении.

А до вокзала меня довезла из аэропорта электричка – мимо леса, но не мимо гор, мимо елового соснового берёзового леса – северного леса моего детства.

Мы перекликались смсками – Сашка оказалась на вокзале существенно позже меня – Макс решил покакать в самое неурочное время – ну а гусёнка для Гаргантюа где достать – приходится попу мыть.

И я ждала Сашку в непомерно огромном зале бургер кинга, где на стенке мозаичное панно противоречило общепитовскому запаху, – говорят, бургер кинг отхватил себе натуральный дореволющионный царский зал.

И пошли мы гулять по городу – с коляской и с чемоданом. Чемодан, принадлежащий Славке, наполнен был изрядно – 2 бутылки вина, килограмм сыра, французские детские книжки и красавица-жирафа по имени Софи плотно в нём лежали.

Этот красавец ярко-рыжий чемодан вёл себя несколько странно – он не хотел стоять на колёсах – всё время на бок заваливался. И ещё он отчаянно скрипел. Но правда, мы его возможно немного мучили, заставляя ездить по гравию, а не только по любимому чемоданами асфальту. Ну, и была странность, замеченная мной ещё в Париже, – почему-то он ехал, только когда к тротуару наклонялся один из двух его вполне симметричных боков, а если повернуть другим – ну, совсем никак.

Сначала мы не думали, что будем долго гулять – Сашка хотела только показать мне найденный ею в Хельсинки дом с Васькиным скульптурным портретом. Дом этот совсем рядом с вокзалом. Мы перешли вокзальную площадь, оглянулись на непомерно огромный вокзал с высокой башней –Хельсинкский модерн, на парижский непохожий. Хельсинкский модерн очень по-детски серьёзный, парижский – ироничный.

И почти сразу оказались возле дома – со стены орал Васька – орал во всю глотку, призывая скорей уже повесить всех плохих к хуям, чтоб наступило наконец всеобщее благоденствие!

Васька был на этом доме не одинок. Из-под крыши смотрели на нас недобрым взглядом медведи, троллиха-алкоголичка презрительно глядела со стены, а на другой стене белочки, как водится, были паиньками, как заиньки.

Дом этот, естественно, построенный во времена Belle Époque, посвящён позорно нечитанной мной Калевале. На тротуаре возле него мы поставили чемодан, чтоб я могла во всех ракурсах Ваську заснять. И он тут же с грохотом повалился на тротуар, мы даже за бутылки испугались. И только на следующий день, взглянув на опустелый сдутый чемодан возле кровати, я поняла, почему он окривел и заболел – бедолага потерял колесо, а прыгать на трёх колёсах не приучен. Славка согласился с тем, что последним пристанищем чемодана может стать и Хельсинки, незачем везти его хоронить в Париж. Это так или иначе был последний рейс чемодана, и если он решил не возвращаться – что ж...

В пятницу вечером Хельсинкские улицы были светлы и пусты, и только на набережной толпился народ – там происходила съездка не старинных, а попросту старых машин – я встретилась с теми самыми американскими мастодонтами пятидесятых, которые эмигранты приобретали за бесценок в конце семидесятых, и один мой знакомый профессор-славист звал их еврейскими байдарками. У нас с Бегемотом такая была – бельведер называлась – 60 долларов за неё junk yard давал, за столько бывший владелец нам её и продал. А среди тяжеловозных легковушек стояла их ровесница пожарная машина и отчаянно дымила – будто буржуйку там в её нутре разожгли.

Цвела сирень – на огромных кустах некрупная сирень. Прямые улицы без машин пересекались под прямыми углами, и расчерченную геометрию иногда нарушал гранит, вздыбившийся неожиданной горкой с сиренью у подножья, прямо между домами.

Позднело, и где-то после одиннадцати, когда мы обошли ещё сколько-то модерновых домов – дом с золотыми петухами, дом, похожий на средневековый, мы решили, что пора ехать домой – на встречу с зайцами в парке.

На платформе в метро молодой человек разговаривал по мобильнику на том загадочном русском языке, где каждое второе слово «блядь», и однако носители этого языка, несмотря на весьма ограниченный запас употребляемых слов, друг друга вполне понимают. Вообще количество русского языка на хельсинкских улицах меня поразило, только в Израиле я такое слышала.

Ещё одна особенность финского жизненного пространства, особенно по выходным, – почти постоянное наличие в поле зрения людей, тратящих большие силы на удержание тела в вертикальном положении. В субботу вечером, направляясь на прогулку в лес, который начинается в пяти минутах от Сашкиного с Ильёй дома, мы столкнулись в дверях с соседом – он пытался удержать в руке две коробки с пиццей, открыть дверь, поздороваться и удержаться на ногах – и ему это удалось! – правда, с некоторым трудом, – его неудержимо валило на бок, но в последнюю минуту ему удалось всё-таки ухватиться за дверь. Потом в лесу мы встретили трёх финнов, шедших по дорожке шеренгой, зажав среднего. Благодаря добрым товарищам, ему удавалось не только не упасть, но и продвигаться в выбранном друзьями направлении.

От метро домой в пятницу вечером мы шли через парк – мимо отцветающей уже сирени – белой ночью – я всё пыталась поймать отличие белой ночи от светлой июньской бретонской, когда бесконечно тянется затухающий свет после заката – Бретани б по Гринвичу жить, а она по средне-европейскому. Пока не поняла, что отличие надо ловить в самые глухие ночные часы, когда в Бретани всё-таки гаснет свет, а на севере тлеет розовая полоска, из которой в четыре часа утра разгорается заря.

В 1979-ом, когда мы собирались закрыть за собой дверь навсегда и перейти на другой берег самолётом, и готовились к этому вот последнему мгновенью, я говорила Борьке Финкельштейну – ну, как, как я буду жить без сирени на Марсовом поле, а он отвечал – а ты не про белую ночь думай, думай про ноябрь.

И вот через не одну прошедшую жизнь я шла в белую ночь по парку к заливу мимо цветущей сирени.

Когда Сашка переходила пустынную улицу по зебре, чтоб ехать на вокзал, на соседней зебре у следующего перекрёстка переходил дорогу заяц. Так что надежда встретить хоть одного была.

Зайцы оказались ко мне добры – толстые довольные, и в самом деле не пушистые кролики, а зайчищи, которые по-фински называются русАки, показались нам в количестве трёх штук.

В минуте от дома залив – за угол завернул, вышел со двора на улицу – и мачты уже видны, два шага – и полоска воды. Мы с чемоданом и коляской вышли на набережную, поглядели на заросший лесом остров, на заросшую лесом косу слева, косу справа – и наконец около часу пришли домой – Мурёк с Арьком уже спали, а героический Ослик-бабушка нас ждала.

И мы вместо шприца пили из огромной бутыли colli romani, разбавленный клюквенным соком, заедая финским солёным лососём и эстонскими пупырчатыми огурцами.

В субботу мы отправились на пляж. Да, пляж Финского залива – ну что про него скажешь – он серенький песком, и вода непрозрачная, в нее в маске не полезешь – зачем? – и мелко очень, хотя тот негородской, куда мы отправились под качающимися в небе тучками, кажется, единственный, где всё ж заходишь и через обозримое число шагов теряешь дно. Больше нам такие не попадались, остальные входы в море – типичное – пешком до Кронштадта. И ракушек почти нет. И всё равно, и всё равно – пляж Финского залива – море моего детства. Сашка неплавучая, а мы с Мурьком и Арьком просидели в воде, как и положено, до посинения, и я пыталась учить Мурька плавать, как меня когда-то бабанина сестра Галя учила – руки под живот, а потом отпустить.

Вечером, переходящим в белую ночь, мы втроём с Сашкой и Максом в коляске пошли гулять на косу. У края пустынного шоссе рядом с черничником я увидела цветы, которые не встречала с 79-го года – невзрачные, но тогдашние, – майник, одноцветку крупноцветную...
Ландыши цвели.

И солнце на сосновых стволах.

«и сосен розовое тело в закатный час обнажено».

«Мы снова проживаем у залива, и проплывают облака над нами»

Только вот дощатые дачи – без башенок, без веранд с цветными стёклами...

В воскресенье мы с детьми пошли на пляж, оставив Сашку дома. День был по питерским и финским понятиям жаркий – 25 градусов, а вода почему-то холодней, чем накануне, – всё равно, конечно, не пропечатанные в метеослужбе 15 градусов, а уж хоть 16! Телефона у меня с собой не было, и когда я решила узнать, сколько сейчас времени у тётки, которая телефоном фотографировала детей, пытавшихся уплыть на здоровенном надувном единороге, и начала – sorry – она тут же сказала, что она вообще-то по-русски говорит. С детьми она общалась по-фински.

Увы, с Ильёй мы на этот раз не встретились – он только сегодня вернулся из Америки, по которой он месяц разъезжал по конференциям – себя показать и на других посмотреть. А радостным совпадением мы пересеклись с Крысочкой на её пути в Тверь к родителям, и в воскресенье вечером – в последний день удивительно длинного викенда – мы пять часов вчетвером, включая Макса (и не забыть про коляску!), бродили по лесу, – по тропинкам через коряги, обходя валуны, по деревянным мосткам шириной с коляску через болотца мы толкали её по очереди – эту неповоротливую коляску – нам с Сашкой не привыкать – коляску с Арьком в 2013-ом мы толкали по тропе вниз с горы на озере Комо в быстро наползающей тьме, и в Медонском лесу толкали уже не колясищу-танк, а лёгкую колясочку, в которой ездил повзрослевший полуторогодовалый Арёк – по склону и просто без тропы...
Tags: Арёк, Мурёк, Сашка, Финляндия, Хельсинки, дневник, из окна, люди, пятна памяти
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 19 comments