mbla (mbla) wrote,
mbla
mbla

Category:

Столетие Солженицына...

Когда мне было шестнадцать лет, фотография Солженицына стояла у меня на письменном столе. Мы с Машкой спали в бабушкиной комнате, а письменный стол стоял в родительской. Ужасно – но я не точно помню, как именно была расставлена мебель в наших двух комнатах в трёхкомнатной коммунальной квартире. А старый деревянный тёмный стол помню. С ящиками – в один из них я прятала «Жизнь» Мопассана, когда читала её в пятом классе, натужно и безнадёжно пытаясь понять, как же оно на самом деле происходит. Как-то мама меня застигла за этим чтением, которое я считала незаконным, – и очень громко смеялась.

Фотографию я помню отлично – бородатый неулыбающийся Солженицын смотрел с неё непреклонно. Мне подарил её папа после того, как вслух прочёл нам «Круг» – маме, мне, моей лучшей подруге Оле и её папе. Машка была ещё маленькой. Может быть, у меня ложная память, но по-моему, читал только папа. Не помню, за сколько вечеров «Круг» был прочитан.

Когда папа подарил мне эту фотографию, я вспомнила Сашу Яновскую, которой её папа за семьдесят с лишним лет до того подарил фотографию Короленко.

Мне кажется, что «Круг» был для меня первой книгой Солженицына – вроде бы, раньше «Ивана Денисовича», точно раньше «Матрёниного двора» и «Случая на станции Кречетовка».

Я в эту «Круг» влюбилась – с потрохами.

В его первой настоящей редакции, где Иннокентий без малейшей личной выгоды пытается предупредить врача о том, что ему нельзя идти на встречу с иностранными коллегами, что его арестуют. Иннокентий звонит ему из автомата – в панике, отлично понимая, чем ему это грозит, звонит потому, что знает этого доктора, – в детстве он его лечил.

В этой первой редакции Сталин в музее революции с ужасом смотрит на стены, откуда портреты Желябова, Перовской кричат: убить тирана! И художник Кондрашов на шарашке говорит не помню уже кому, что принято считать, что русская природа – это тихий Левитан. Но откуда взялись бы тогда народовольцы, Желябов, Ленин?

Рубин-Копелев в ужасе слушает  в записи звонок Иннокентия, – ему надлежит распознать голос, это их работа на шарашке – и внутренне Рубин вопит – как лекарство может быть государственной тайной?! Но он же коммунист! И значит, эти отвратные ему тюремщики – их мерзкими руками творится главная правда.

В первой редакции «Круг» – страстная книга, и её моральные максимы – абсолютны. Я убеждена не только в том, что Солженицын написал её совершенно честно, и что взгляды его за жизнь сильно эволюционировали, и вторая редакция – просто враньё, предательство первой, но и в том, что в семидесятые интеллигенция не приняла бы второй редакции – Иннокентий в ней не вызвал бы сочувствия.

Так или иначе – после того, как папа прочитал нам вслух «Круг», – вся жизнь стала восприниматься через его призму – долг, порядочность, отвага, любовь...

Я в те времена на зимние и весенние каникулы как правило ездила в Москву – к папиному двоюродному брату, историку, занимавшемуся французским образованием, ни разу на тот момент не побывавшему во Франции. Дядюшка был вхож в диссидентские круги, всё на свете читал – и выражал, с моей точки зрения, недостаточное восхищение «Кругом». Он мне как-то сказал, что о любви Солженицын пишет «ехнуховато», добавив – «ты не поймёшь». И правда, я определённо понять этого не могла никак, но за Солженицына обиделась.

И одновременно дядюшка рассказал, как встретил в каком-то московском диссидентском доме Кавторанга. И что у него есть знакомая, приятельствующая с Валентулей.

Ивана Денисовича, рассказы в старом Новом мире мы прочли то ли в девятом, то ли в десятом классе. По Ивану Денисовичу мы с Олей готовили к выпускным экзаменам билет : «Тема труда в советской литературе». Нам и нашей Зое Яковлевне здорово повезло, что ни я, ни Оля его не вытянули.

А ещё были крохотки.

«Ночью был дождик, и сейчас переходят по небу тучи, изредка брызнет слегка.Я стою под яблоней отцветающей – и дышу. Не одна яблоня, но и травы вокруг сочатся после дождя – и нет названия тому сладкому духу, который напаивает воздух. Я его втягиваю всеми лёгкими, ощущаю аромат всею грудью, дышу, дышу, то с открытыми глазами, то с закрытыми – не знаю, как лучше.Вот, пожалуй, та воля – та единственная, но самая дорогая воля, которой лишает нас тюрьма: дышать так, дышать здесь. Никакая еда на земле, никакое вино, ни даже поцелуй женщины не слаще мне этого воздуха, этого воздуха, напоённого цветением, сыростью, свежестью.Пусть это – только крохотный садик, сжатый звериными клетками пятиэтажных домов. Я перестаю слышать стрельбу мотоциклов, завывание радиол, бубны громкоговорителей. Пока можно ещё дышать после дождя под яблоней – можно ещё и пожить!»

В десятом классе мы с Олей обсуждали, как бы поехать в Рязань к Солженицыну и спросить у него, как жить.

А осенью 71-го родители «Круг» на сфотографированных страничках – четыре страницы на листе А4 – принесли домой надолго.

Мне было 17, я закончила школу и, не поступив на матмех, работала в Мариинке уборщицей – увы, к тому времени разлюбив балет, а оперу я и вовсе никогда не любила. Так что никакого волнения, когда я мыла пол в артистических уборных, я не испытывала... Убирала я из рук вон плохо, наверно. У нас дома тот ещё бардак был, нас к порядку не то чтоб приучили.

Родители разрешили мне приводить друзей читать «Круг», одно было условие: из дому не выносить. Приходили друзья, приходили друзья друзей, друзья друзей друзей... Знакомые через несколько рукопожатий.

Моя уборщицкая работа начиналась в 7 утра, а в 10 уже кончалась. На Театральной площади я заходила в булочную, покупала себе зефирину в шоколаде и чашку помойного из бачка кофе. Потом шла домой на Васильевский пешком. Потом приходили читатели. Они отправлялись читать в бабушкину комнату (бабушка наша до самой смерти работала юрисконсультом в Управлении торговли, и днём дома её не было. Ну а я ложилась спать на родительскую тахту. Вставала-то я в шесть утра и иногда шла пешком по чёрному городу, где под ветром хлопали двери будок телефонов-автоматов.

С Бегемотом мы познакомились, когда подруга моего приятеля привела его ко мне читать «Круг». Бегемот, солидный бородатый дяденька, на восемь лет меня старше, возмущался легкомыслием моих родителей, который позволяют такое – невесть кто приходит читать нелегальщину, за которую в принципе сажают.

Не знаю уж, сколько раз я перечитала «Круг», пока он у нас лежал – два, три? Я знала его почти наизусть... Я их так любила – Нержина, Рубина, Сологдина...

***
А потом Солженицын уехал: «самолёт летит на Франкфурт, Солженицын в нём сидит, вот-те-нате, хуй в томате, - Бёлль, встречая, говорит».

И стал нести несусветную чушь про Запад, и любить Франко, и защищать несвободу, лишь бы против коммунистов, и писать книги о том, чего лично не знает, – «Август четырнадцатого» я, давясь, кажется, прочла... Дальше ничего не читала из «Красного колеса». «Раковый корпус» прочитала в Америке – он показался мне назидательным и гораздо хуже «Круга»...

***
Несколько лет назад я перечитала письмо вождям – и это было так же здорово, бесстрашно, мощно, как и когда-то...

И крохотки – продолжают трогать.

«Круг» – вчера я его открыла, чтоб найти то место, где Рубин слышит записанный на плёнку голос Иннокентия... Нет, это не волшебная книга, которую я читала лет сорок пять назад – наверно, не очень хорошо она написана, нет, не Толстой... И теперь я согласна с дядюшкой – конечно, о любви «евнуховато», а о муках совести – очень уж в лоб... Но я всё-таки её перечту, и вдруг да блеснёт мне то прежнее волшебство...


«Маленький жёлтый утёнок, смешно припадая к мокрой траве беловатым брюшком и чуть не падая с тонких своих ножек, бегает передо мной и пищит: «Где моя мама? Где мои все?»А у него не мама вовсе, а курица: ей подложили утиных яиц, она их высидела между своими, грела равно всех. Сейчас перед непогодой их домик – перевёрнутую корзину без дна – отнесли под навес, накрыли мешковиной. Все там, а этот затерялся. А ну-ка, маленький, иди ко мне в ладони.И в чём тут держится душа? Не весит нисколько, глазки чёрные – как бусинки, ножки – воробьиные, чуть-чуть его сжать – и нет. А между тем – тёпленький. И клювик его бледно-розовый, как наманикюренный, уже разлапист. И лапки уже перепончатые, и жёлт в свою масть, и крыльца пушистые уже выпирают. И вот даже от братьев отличился характером. А мы – мы на Венеру скоро полетим. Мы теперь, если все дружно возьмёмся, – за двадцать минут целый мир перепашем.Но никогда! – никогда, со всем нашим атомным могуществом, мы не составим в колбе, и даже если перья и косточки нам дать, – не смонтируем вот этого невесомого жалкенького жёлтенького утёнка…»
Tags: Солженицын, книжное, литературное, папа, пятна памяти, родители
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 37 comments