mbla (mbla) wrote,
mbla
mbla

Кто о чём, а вшивый о бане.

Вот и я – кабы мельканье картинок на сетчатке отпечатанных – нам в кино б показывали – нет, ну, мы б возмутились всё ж таки – «где начало, где конец, ты не отличишь подлец» – Васькины первые пятилетние стихи.
Вот сидели вчера в саду у Аньки с Грином – ужинали охренительно вкусными сосисками на гриле под летнее розовое вино – и в густеющем небе – с радостным писклявым гиканьем – стая попугаев. Потом, когда небо потемнело нестрашно летне проницаемой темнотой, а мы, покончив с сосисками, перешли к черешне, появились летучие мышки. В подпарижье в саду, где босиком по траве, в ней клевер, а в небе подсвеченные предзакатным солнцем попугаи.
Как почти каждый вечер, мы с Таней отправились на пруд и вдруг сделали удивительное открытие – цапли, оказывается, умеют становиться невидимыми – вот стоит она задумчиво, потом делает несколько шагов по воде, наклоняется, что-то съедобное (кого-то) достаёт, и вдруг – нету цапли, и только потому что знаешь, что только что была, и не веришь в чудеса, – понимаешь, что вот эта сгустившаяся тень возле заросшего тростником островка, она и есть. И тут вдруг из воздуха материализовалась – идёт себе на длинных ногах, голову опустив.
А потом увидели мы мистера Крякли, эсквайра, у которого из клюва свисало нечто очень похожее на ногу мистера Квакли, эсквайра. И раз – схлопнулся клюв, и больше ничего уж не свисало.
На пруду нашем летом, как в Венеции когда-то, – когда оглушала тишина на вокзальной площади – тишина звенела вилками из соседнего кафе, плескала водой канала. И на пруду – смех и звон вилок из кафе, и плеснула рыба.
На обратном пути встретилась нам большая рыжая белка, – что ж, значит, не всех белок выжили из нашего леса бурундуки.
В детстве цапли, сойки, сороки – да ведь только на картинках – волшебные птицы, не говоря уж о попугаях и летучих мышах, – наш пруд – такое это было бы детское щастье. Мир был куда менее населён.
Да и люди – сколько за день мелькает. Филипп, мой шеф, поёт в университетском хоре в Орсэ – в сентябре начнут они разучивать «Страсти по Матфею». Он сказал мне – еженедельные репетиции, это наркотическое – втягиваешься, – ну, как я в щёлканье по клавишам. А наша заведующая младшими курсами, физик, зовут её Рана – едет через неделю с детьми к родителям в Ливан – а там сад – увы, абрикосы уже закончились, там они – медовые, и когда кто-нибудь из друзей и знакомых кролика летит в июне в Париж, так везёт абрикосы. Но виноград, но фиги, но какая-то особая жёлтая ежевика... А ещё оливы – и собственное масло. Жена Филиппа год училась в Москве – русской литературе, в доме русских книг полно. Потом ушла в социальные науки. А в Москве жила – как раз когда пятилетка в четыре гроба. Федерико только что вернулся из Цейлона, где на поезде 100 километров они ехали пять часов, а автобус ещё медленней, где приветливые очень негромкие люди, а дорогу часто переходят слоны. А в море плаваешь с черепахами. Муна отличает тунисское произношение по-французски от алжирского, или марокканского. Она – Муна, а в Алжире была бы – Мона, а по-арабски пишется одинаково.
И день, в котором цапли, люди, зацветающая вторым заходом глициния, донник на пустыре – прокатывается, шуршит и затихает, и только что белая совсем в светлом небе луна, желтеет в вот уже тёмном. И уверенно пахнет смородиновый лист, который я заложила в ещё одну банку огурцов – на засолку.
Tags: Медон, Таня, бумканье, дневник, из окна, люди, птичье
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 7 comments