September 28th, 2006

Контекст (малосвязные попытки формулировок).

Недавно я разговаривала о нём с Синим Кроликом.

Начали мы с Окуджавы, с попытки найти у него песни, которые что-то скажут человеку, находящемуся вне контекста времени, когда они писались и пелись.

Естественно, дальше разговор стал более общим. Я настаивала на том, что контекст в любой литературе невероятно важен, и вне контекста нет восприятия, Синий Кролик же склонялся к тому, что самое великое – именно вне.

Через неделю по чистой случайности мы поговорили о том же с tarzanissimo, он тоже настаивал на том, что чем более контекстуально, тем менее крупно.
.....

Для меня не только в литературе, но и в жизни – контекст – чуть ли не самое важное.

Время – это цвет трамваев, троллейбусные усы, запах антоновки на сентябрьском рынке.

И какая была погода в день, когда произошло что-нибудь страшное или хорошее.

Поэтому я очень люблю Трифонова – он насквозь контекстуален. Магазин мясо и парикмахерская на месте сада с георгинами в «Долгом прощании», Ганчук, после избиения на факультете жадно жрёт пирожное в кондитерской. Натруженные, исковерканные тяжёлой работой руки деда-потомственного интеллигента в «Обмене».

Советская цензура оттачивала работу с контекстом.

В очень мною любимой книге «До свиданья, мальчики» герой, от лица которого повествование, уезжает из родного города поступать в военное училище - на дворе 30-ые годы.

Его мать, советская деятельница местного масштаба, опаздывает на вокзал.

«Она шла от головы поезда. Она, наверно, понимала, что опаздывает, и потому шла от головы, чтобы не пропустить мой вагон. Поезд медленно катился, и слышно было, как буксовал паровоз. Я спрыгнул на перрон и побежал навстречу маме. В толпе не так-то легко было ее найти. Мы столкнулись неожиданно и обнялись. Мимо катился мой вагон. Сашка с Витькой кричали и протягивали мне руки. Я встал на подножку. Мама шла рядом, подняв ко мне лицо. Из-под кепи выбивались влажные седые волосы, и по вискам текли струйки пота. Мама начала отставать, вагон выкатился из-под вокзального навеса на солнце, мама шла и смотрела на меня и к концу перрона вышла впереди всех. Я помню маму на конце перрона в ее черных туфлях с перепонками, в канареечного цвета носках и длинной юбке. Ноги у мамы были как мраморные: белые в синих прожилках. Больше я маму никогда не видел, даже мертвой...»

Collapse )