July 7th, 2008

(no subject)

В чём разница между собственными воспоминаниями и прочитанным в книжке?

Где, какими мышцами, каким иным запахом мы отличаем своё от чужого?

Дождь в Триесте шёл весь май 85 года. Шёл в Локарно, когда мы приехали туда из Люксембурга. Мы прилетели из Флориды компанией Iceland air, и в цену билета входил проезд на поезде от Люксембурга до Парижа или до любой точки в Швейцарии.

Нам казалось вполне естественным ради экономии просидеть всю ночь на полу в переполненном поезде в обнимку с рюкзаком.

Не бывает пятидесятилетнего Джейка, но и пятидесятилетней меня не бывает... Будто тряпку жуёшь. Список небывающих не уместится на странице.

Джейк был щенком. В поездах он любил пугать соседей по купе – снимал с себя блошек и на глазах у изумлённой публики их жевал. У него было двое ручных злых пятилапых пауков. Правого звали Spindley, а левый, более свирепый брат был Corrigan. Джейк был левшой

Мы плыли в Стрезу через озеро под дождём, и я вспоминала «Прощай, оружие». В Стрезе я впервые увидела лодку-клумбу – на берегу с красной геранью. Это было очень давно – не было мобильников и интернета. А музыку только начали записывать на компактных дисках.

Дождь шёл в Вероне, в Триесте. Он прошёл только в июле.

Мы сняли квартиру у жившего в Триесте американца. Он на лето уехал в Штаты. Над кроватью у него висела фотография Пенгира – одного из самых мощных бретонских мысов.

Джейк работал в физическом институте, а я шлялась по городу и читала народные сказки, собранные Итало Кальвино, – пыталась выучить итальянский.

По гранитной набережной, с которой по лесенкам спускались прямо в море, ходили очень красивые люди.

Однажды я прыгнула с маской в воду и ударилась коленкой об камень. Больно мне не было, но было как-то странно, что-то в коленке неуютно хлюпало. Я вышла на берег и увидела, что разрезала её до самой белой косточки. Ничего не оставалось, кроме как подвязать коленку полотенцем и выйти голосовать на дорогу. Меня подвезли до аптеки, а оттуда отправили в больницу на скорой помощи – зашивать коленку. Выяснилось, что я перерезала ещё и сухожилие, по этому поводу меня отправили в другую –специализированную больницу. Потом опять на скорой помощи – домой.

Джейк меланхолично сидел за столом. Он не мог выбрать между двумя сценариями – то ли я утонула, то ли я сбежала. Впрочем, он прошёл пешком по всему берегу от института до города и не нашёл моих тапочек, так что первый вариант не проходил.

В Триесте в баре возле дома был лучший на свете рислинг. Мужички, игравшие там по вечерам в карты, пили его стаканами – почти бесцветная чуть желтоватая водичка лилась из крана на бочке.

А нам этот рислинг наливали в пластиковые бутылки из-под Аранчаты.

Я сижу в Дефансе на скамейке, жую бутерброд и думаю, что жизнь отличается от рассказа отсутствием сюжета…

Что осталось от тех времён?

Я вижу картинку в книжке – сахарная белая гора, зелёная трава, мы на пригорке сидим, и какая-то старушка под нами листья на полянке рвёт.

Джейк, по-неофитски влюбившийся в идею подножного корма, требует, чтоб я у неё узнала, что же она собирает. Может, и мы это будем есть.

Я бегу вниз, и с усилием на моём безобразном итальянском кое-как осведомляюсь.

« Insalata » – бодро отвечает старушенция…