January 18th, 2011

Грустная история

Несколько дней назад позвонил мне наш университетский консьерж, который сидит для пущей важности у главного входа в кампус, и таинственно сказал, что мне надлежит придти за сюрпризом.

Сюрпризом оказался идеально круглый букет – розы вперемешку с какими-то круглыми красными ягодами на твёрдых стеблях.

В цветы засунута записка. Студент, о котором я вот здесь рассказывала (можно сказать, на заре существования моего жж) с отличием защитился.

В записке он извиняется, что не позвал меня на защиту – говорит, что был почти уверен, что его провалят, потому что рецензенты из Оксфорда, которым его диссер послали на прочтение, нашли там несколько ошибок. Рецензенты – в его области корифеи, и он перед ними трепещет. Так что на защиту со страху позвал только маму с папой и сестру.

А прошло всё исключительно хорошо, мало того, один из референтов, большая знаменитость, даже приехал. Теперь осталось только исправить ошибки и напечатать.

Наверно, это самый занятный студент, который был у меня за все годы – не укладывающийся в рамки и очень умный.

И я за него рада – это я уговорила его пойти писать диссер, это я позвонила очень славной тётке, с которой мы вместе работали в Париж 6 с первокурсниками, и она его взяла в аспирантуру. Она сильно колебалась, потому что из инженерной школы в чисто теоретическую информатику, в ту, что по сути раздел математики, обычно не идут...

Так что Жоэль не зря внёс меня в список тех, кому он благодарность выражает – я по чести должна проходить, конечно, не по рангу учёных людей, а кем-то вроде тёти.

После первого курса мы этого студента едва не выгнали, нас было несколько человек, его отстаивавших – он тогда не сдал электронику, потому что было ему неинтересно совсем, проспал какой-то экзамен, имел отвратные отметки по математике. Правда, к концу года на семинаре вдруг поднял совиные глаза и сообщил, что надо же, математика – это так, оказывается, красиво.

Лучший друг у него был северо-африканский мальчишка, который почти не слышал, - ходил с аппаратом в ухе и мучился на моих лекциях – человека с акцентом по губам толком не прочитаешь. Кстати,  несмотря на глухоту, играл на рояле, закончил музыкальную школу.

Пока учился в аспирантуре, примерно раз в полгода Жоэль мне звонил – просто поболтать. Как имел обыкновение заходить поболтать, будучи студентом.  О том – о сём – о том, как он не выносит религию и не понимает, каким образом разумный человек может во что-то там верить, о том, что его дед из Польши не умел читать, о том, что когда жгли в парижских пригородах машины, от нескольких отвратных подростков страдали бедолаги-соседи – жители «плохих» пригородов, о науке, о духе конкуренции, в которой тонут интересные задачи, потому что если за них браться, так невозможно быстро напечататься.

А год назад он мне позвонил, чтоб сказать, что у него погиб в автокатастрофе брат...

Потом долго не проявлялся – и вот цветы с запиской...

....

Мы – технический вуз, вполне встроенный в общество, – мы выпускаем, в основном, вполне толковых ребят, очень легко находящих работу, хороших ребят, которых не только учим наукам, но пытаемся и как-то воспитывать. Чего они только ни делают за студенческое время –и стариков по вечерам бесплатно компьютерной грамоте учат, и дополнительные занятия с отстающими в погановатом местном лицее ведут, и в детской больнице налаживают компьютерные игры, и в Африку компьютеры возят, и курсы там на месте устраивают – короче, достойные ребята.

Но до чего ж приятно, когда вдруг попадётся кто-то вроде Жоэля – с долей безумия, с одержимостью, с головой, устроенной иначе...

Впрочем, отлично, что таких не большинство...

....

В пятницу он мне позвонил. И сказал, что науку бросает – во всяком случае, пока что... Постарается найти время по вечерам заниматься, но не сейчас, потому что должен входить в работу в их собственном семейном деле.

Его отец держит маленький банк, дающий ссуды предприятиям на грани разорения.

Брат Жоэля должен был работать с отцом и лет через 15 его заменить. Брат погиб. Сестра – врач. Войти в семейное дело должен Жоэль.

Я страшно огорчилась. Жоэль даже стал меня утешать, объясняя социальную и экономическую нужность их банка – несомненную правду...

Вспомнила я пьесу Артура Миллера «Цена» – один из моих в детстве любимых спектаклей в БДТ у Товстоногова...

И первая реакция – что за бред, в конце концов, – почему он обязан – сменилась некоторым пониманием, что ситуация может быть эмоционально настолько тяжёлой, что человеку легче пожертвовать своими занятиями, чем причинить родителям дополнительную боль, и что правых-виноватых тут не бывает, и вполне может быть, что родители ничего и не требовали, а просто Жоэль так ощущает, и что, как ни смешно, любая жизнь, помимо всего прочего, ещё и череда самых разнообразных выборов, и что, выбирая, как правило, приносишь жертву, просто выбираешь из воможных жертв ту, что можешь принести с меньшими потерями, но потери могут быть огромными всё равно, и даже не меньшими – иногда просто не можешь поступить иначе.

....

Жоэль мне сказал: «А почему вы думаете, я с ошибками защищался, – мне ж надо было побыстрей.» Ну, и работа – говорит– не скучная в банке, многому надо научиться...