January 24th, 2012

Как у нас в огороде...

Ёлка доживает последние деньки, ветки понуро глядят в пол – надо скорей снять с них шары, пока не покатились подпрыгивая, всем своим неразбившимся видом показывая – чай не стеклянные. Стеклянных, увы, немного осталось.

Одна из четырёх ёлочных гирлянд мигает синими мелкими лампочками. Когда я просыпаюсь в темноте, воздух подмигивает, заполненный голубоватым мерцающим сияньем. Не звёзды, а всего лишь ёлочные лампочки. Но сразу видишь маленького зелёненького человечка, стоящего на краю слегка объеденной летучими мышами лунной краюхи сыра. Он и фонариком нам подсвечивает – зажжёт-погасит-зажжёт-погасит.

Бутоны крокусов – худосочные свёрнутые рыжие папироски – вылезли из-под земли за месяц до обычного срока. Ну, не одним же нарциссам красоваться возле анютиных глазок на январских клумбах.

А в лесу сегодня кто-то ухал. Я проснулась до будильника и вышла до восьми, – в пасмурный день было совсем ещё темно, только светящиеся окна за большой поляной смирно лежали на прудовой неподвижной воде.

Из кустов доносилось дроздовое треньканье и залихватское зябликовое, иногда честных певунов заглушало равномерное карканье – пой-не пой, дескать... Обычное лесное. Но откуда-то из глубины, то с одной стороны, то с другой слышалось очень человечье – угугу-гу. Кто там аукал? Неужто совы поутру потерялbсь и искали друг друга?

...
А с расклеенных по городу афиш смотрят две панды – игрушечные звери с чёрными круглыми ушками. Пару дней назад в машине мы услышали в последних известиях о том, что они только что к нам прибыли, и что целая фабричка будет обеспечивать их прокорм. И холодильники пришлось зоопарку прикупить – шутка ли – 50 килограмм бамбука каждый день – и разного – толстого и тонкого. А что панды не доедят, то другим зверям отдадут.

Как ни гляди, наша цивилизация делается всё менее ксенофобской. Кого сто лет назад интересовало благополучие панд и слонов?

Дни удлиняется. Через неделю у нас открытые звери – готовь телегу зимой, и будущих первокурсников тоже – но значит, уже не за горами лето.

А вчера мы с Васькой листали фотографии на компе, чтоб выбрать какие-нибудь на стенку – сжатое время – море, сад, лес, толпа в кафе на площади Контрескарп – год назад, два – я только радуюсь, что часто помню, когда и как снимала – взлетаем на качелях, а вокруг роятся тексты, фотки, ненужные бумажки – карусель, да и только – и ты верхом на деревянной лошадке.

Jhumpa Lahiri. The Namesake

Это третья её книга, которую я прочитала. И по-моему, лучшая из трёх.

Я начала с её второй книги рассказов и последней по времени книги, потом прочитала первый сборник рассказов, тот, за который она получила Пулитцеровкую премию. Мне рассказы из второй книги показалась лучше рассказов из первой, прежде всего потому что в первой было некоторое количество «этнографических» историй, чего я совсем не люблю.

Рассказы из второй книги – о том, что она знает собственной шкурой – шкурой интеллигентной девочки, воспитанной в Новой Англии в семье бенгальцев.

Роман она написала между двумя книгами рассказов. И как же приятно читать настоящий роман – о жизни людей, погружаться в эту чужую жизнь, которая приближается, будто зумом, чужой опыт находит место в собственном.

Это современная семейная сага – не на тысяче страницах, а на трёхстах. Внешне она написана очень киношно – в таком же духе пишет мой любимый Солтер – ключевые сцены – и пунктир между ними. Причём значительная часть высвеченных сцен – совершенно не потому попадают в зум, что в них происходит что-то особо важное с точки зрения относительно объективной реальности, а потому, что именно они по не лежащим на поверхности причинам засели в памяти.

Два поколения – родители, рождённые в середине 40-х в Калькутте и дети, рождённые в конце 60-х в Бостоне.

Я давно уже поняла, что в мире Лахири нет слова «индиец», она пишет о бенгальцах.

Бенгальцы живут в Бостоне и его окрестностях, многие из них защитили диссертации в Гарварде и в МТИ. Эти бенгальцы из одного социального слоя создают круг, ходят друг к другу в гости, компаниями по 30 человек собираются вместе на праздники – на собственные, но с тем же успехом на американские – например, на Рождество.

Уверена, что в Бостоне живёт немало других индийцев, не бенгальцев, и подозреваю, что говорящие на хинди так же не видят говорящих на бенгали, как говорящие на бенгали не видят говорящих на хинди.

В 60-ые годы активные и талантливые люди из Индии поехали в аспирантуру в Англию и в Америку. Молодые ребята, в основном, мальчики, прекрасно говорившие по-английски, оказались вброшены в совершенно чужую жизнь, даже климатически чуждую. Надо было и к новоанглийской зиме привыкать. Безмужние девочки в этой толпе появились лет на десять-пятнадцать позже.

Насколько я понимаю, в 60-ые девочки из хороших семей у себя дома в Индии учились в колледжах чему-нибудь общегуманитарному, а потом выходили замуж. Не по любви, но и не по расчёту в европейском понимании – просто вступали в организованный семьёй брак. Ну, как организованное, например, путешествие.

Вот и этот роман начинается с организации брака – девочка, учившая в колледже английскую литературу, выходит за мальчика, пишущего диссертацию в MIT.

После свадьбы мальчик Ашока вернулся в Америку, а девочка Ашима приехала к нему через полгода, когда дождалась визы.

У Ашоки дед – профессор европейской литературы, и Ашока читает непрерывно – ходит по улице с открытой книжкой. Он вслед за дедом прочёл уйму русских книг, и любимый писатель у него – Гоголь. Дед когда-то, когда Ашока был ещё совсем мал, сказал, что как бы его жизнь ни сложилась «Russian literature will never let you down ».

Читая Лахири, я в который раз задумалась об эмоциональной жизни людей, для которых организованный брак – не только обычное дело, но и вполне ими принимаемая форма жизни.

В центре европейских романов очень часто находятся любовные истории. А как же они при организованных-то браках такие романы читают?

В эмоциональной жизни, перевёрнутой с нашей точки зрения с ног на голову – в традиционной индийской модели поведения – люди начинают любить друг друга в браке, собственно как раз тогда, когда в европейской модели зачастую происходит охлаждение.

Кстати, люборытно, что европейская старинная модель включает Ромео и Джульетту и прочие формы любви с первого взгляда. Почему-то нас не удивляет, что кто-то посмотрел на прекрасную женщину и тут же влюбился, а ведь это столь же малопостижимо, сколь и индийская модель. Просто нам с детства этот способ эмоциональности привычен, мы в нём воспитаны.

Хочется начать пересказывать, если не сюжет, так отдельные сцены, но постараюсь воздержаться.

Главный герой – молодой человек, родившийся у Ашимы и Ашоки в 68-м году. Так случилось, что его назвали – Гоголь – в честь Николая Васильича.

Это очень грустный роман, но, наверно, не более грустный, чем любая жизнь... Роман о своём и чужом, о том, как они перетекают друг в друга. Естественно, примеряешь и на себя – роман об иммиграции, о двукультурности, о выходе в третью культуру – европейскую – и это удивительным образом иногда оказывается самым лёгким и приемлемым вариантом. О тончайшей грани между предложением и принуждением, о возникающем из воздуха интуитивном ощущении предательства и о внутреннем запрете на предательство. О людях – между двух культур, двух жизней, двух стульев, и кто-то оказывается в выигрыше, а кто-то другой проигрывает, как, впрочем, и в любой жизни.
...
В самой последней киношной сцене тридцатилетний Гоголь достаёт с полки подаренную ему отцом на четырнадцатилетний день рожденья книжку Гоголя и впервые читает – «Шинель».