July 25th, 2012

Выставка из коллекции Неттера в парижской пинакотеке

В субботу мы с Бегемотом сходили в Пинакотеку на выставку из коллекции Неттера.

Я ухитряюсь позорно пропускать такое количество выставок, что впору голову под крыло прятать – особенно, если учесть, что в первой жизни выставки были из самого важного – пропустить какую-нибудь в Эрмитаже было совершенно невозможно.

И вроде бы, живопись я меньше любить не стала...

И фотографирую только потому, что всегда огорчалась  – сколько всего не нарисовано – вот, к примеру, отражения в лужах – а теперь все, кому не лень, их фотографируют...

...

Выставка прекрасная – не только живописью – Модильяни, Сутин, Кислинг – но ещё, как и на большинстве парижских выставок, очень интересный справочный материал.

Неттер – эльзасский еврей, не слишком крупный промышленник, всегда хотел коллекционировать живопись – ну, просто, хотел окружить себя любимыми картинами. На импрессионистов у него денег не было, и он стал покупать картины нищих современников – сначала Модильяни, потом Кислинга, Сутина. Утрилло покупал.

Я всегда считала, что Зборовский, вытащивший Модильяни, покупал картины для себя, а оказалось, что для Неттера. Они партнёрствовали. Неттер – коллекционер, Зборовский торговец.

А художники писали Неттеру довольно-таки сервильные письма – дескать, скажите, сколько хотите нарюрмортов в этом месяце, а сколько пейзажей – я нарисую. На самом деле, Зборовский с Неттером платили художникам что-то вроде зарплаты – за обязательство поставлять в месяц определённое число картин определённого размера.

Надо сказать, это наводит на мысли – по заказу работали Сутин, Модильяни, Кислинг, Вермеер и Моцарт – и ощущение, что заказы только подхлёстывали – ну, я-то вообще сторонник стресса и жестоких дедов Лайнов.

А Утрилло, по всей видимости, был то ли избалованным ребёнком, то ли алкоголиком – вёл себя по-свински –  просил Неттера в письмах оплачиватьть его пребывание в лечебнице – дескать, ему необходимо, а потом стулья там ломал – и Неттер за ломаную мебель платил.

Модильяни на этой выставке изумительный и совершенно знакомый – только я никак не могу сообразить, видела ли я эти работы несколько лет назад вживую на выставке Модильяни, или только в альбомах – портрет Зборовского – какой он на нём молодой бородатый симпатяга – и не подумаешь, что художников обманывал, вон писал кому-то, что вместо обещанной тысячи франков заплатит двести. Портрет Жанны, портрет Сутина, голубоватая девочка на голубом фоне. Я всю жизнь Модильяни очень люблю – ещё с родительского альбома, выпущенного в какой-то из стран «народной демократии». Завораживали шеи, глаза, повороты голов – дикая звериная острая грация, взгляды с картин, – я вообще-то не слишком люблю портреты – но Модильяни захватывал – ну, был для меня и есть – из самого прекрасного о человеке.

Кислинга я вживую впервые увидела. С его густым красным цветом, с вызывающей декоративностью. И совершенно великолепный натюрморт – где встречаются плоскости, и где все поверхности  кажутся деревянными – и даже бутылка вина не стеклянная, а деревянная.

Ну, и Сутин. Наверно, большинство работ я видела на его выставке года три назад. Но не все. Очень страшное – подвешенный за задние ноги мёртвый заяц. О смерти и одиночестве. Пустой фон и заяц. Я вспомнила одну из книжек о детстве моего любимого Каваны - L’œil du lapin – там про то, как маленький Кавана увидел в Бургундии у бабушки подвешенного истекающего кровью кролика – считалось, что рагу будет вкусней, если спустить кровь у живого – увидел и стал пацифистом. Вот сутинский заяц – он о пустоте – о ничто, о смерти...

И мой любимый сутинский городок в предгорьях Пиренеев – Сере  – карабкается в гору, улицы взбираются. А на другой картине бредут  огромные деревья.

Утрилло почти всё время в моём любимом пепельном свете из-под облаков. Смотришь на него и думаешь – как же мало изменилось – вот у него портрет пригородной церкви – так и называется – «пригородная церковь» - и я ровно такую по утрам проезжаю на автобусе – даже, кажется, писала про неё как-то – церковь, площадь, – возле «моей» остатки старых трамвайных рельсов, у Утрилло рельсов нет. Тишина и пепельный свет.

Остальные художники из неттеровской коллекции меня не заинтересовали – ни утрилловская мама Валадон, ни всякие прочие, кого я как-то не запомнила.

А когда мы возвращались, я возле станции RER в Медоне заметила узенькую маленькую улочку- тупичок, которая очень круто лезла наверх, и огромными мальвами заросла.

И я подумала – всё ж как живопись сильно определяется местом – эти с усилием взбирающиеся в горку улицы, шпили, петушки на крышах, маковые поля, особая провинциальная тишина, деревенские площади с платанами и катальпами в центре Парижа –так важно, чем кормится взгляд.

Мой вот голодает в современных городах, – хоть в Куала-Лумпуре, хоть в Нью-Йорке, – пытается уйти за стены – и упирается в клочок неба в вышине, вырезанный высоченными небоскрёбами.

Вот тут Ишмаэль об этой выставке.