April 17th, 2013

про стихи из разговоров

Мы очень надеялись на весну в феврале, - застылый холод без вкуса и запаха стоял комом в горле. И всё-таки на дереве возле кампуса, на одном из бесчисленных разных вишнёвых, - появились то ли почки, то ли бутоны. Это дерево всегда распускается самым первым из моих знакомцев. Я его много раз фотографировала, когда наконец оно цветеньем прорывало зиму, и она падала серой бесформенной тряпкой.

Васька сказал, что бутон от почки поначалу не отличить.

Как почти всегда, я сидела у компа, Васька в кресле, - разговаривали, нащупывали тему в свободном поиске, и я записывала - иногда просто под Васькину диктовку, иногда про какую-нибудь собственную фразу-мысль-наблюдение спрашивала, не пригодится ли. Поговорили про разрывность памяти, про непостижимость непрерывности.

Записывала я всегда прямо в почте, потом отсылала, иногда отсылок в один разговор получалось несколько.

Часто стих выходил на следующий день, во всяком случае, первый вариант. Васька сразу слал мне его на работу и стремился ещё и по телефону прочесть. Очень часто Васькины ассоциации шли в какую-то совсем для меня неожиданную сторону, я страшно изумлялась, увидев во что наш разговор вылился.



***
…Правда, не нужны мне снег да камни,
Неуют с растресканною глиною.
Лучше отовсюду пусть в глаза мне –
Летнее, зелёное, звериное.
Если полутьму лесную сменит
Резкий выплеск солнечных полян,
Пусть их разгораживают тени,
Как границы сопредельных стран.

Но одно в одно перетекая,
Тех границ не знают времена
Года!
Только вот зима одна такая:
Требует, чтоб преодолевая,
Перешагивали…
Я не знаю,
Отчего других не замечая,
Может своевольничать она,

И когда вдруг талая, шальная,
Снежный пух сменившая вода –
Что-то будет – знаем мы, не зная
Что ж на самом деле, и когда…

Врут равно и признак, и примета:
От ростка не отличить росток,
И листом ли станет почка эта,
Или в ней скрывается цветок?
Правду нам покажет только лето…
Прошлого на самом деле нету –
Призрачен любых событий срок!

Ну так всё же лист, или цветок?

Ложь для предка – правда для потомка,
Спутаны похожестью начал,
Было одинаково и громко –
Стало разным, чтоб не замечал
Сходства ты…
И так уж это прочно:
Неизбежности безвестен путь,
И листом, цветком ли станет почка?
В завтра всё равно не заглянуть!

Ложь для предка – правда для потомка,
Всё одно – с историей, с цветком –
Тут нужна ускоренная съёмка
С медленной проекцией потом.

Пересматривая так былое,
Мы в него, хотим иль не хотим,
А внесём хоть доброе, хоть злое,
Но сегодняшнее, вот такое –
Чуждое всем временам иным!

Вот когда увидим пред собою,
Чем же он окажется, бутон,
Лишь тогда историю раскроет
Странная проекция времён…

19 февраля 2013


 photo 100_1547.jpg

Collapse )

Наш лес

Еду домой – не звоню – звери трубку не снимают.

Первая у дверей Гриша – выгибает спину, хвост трубой – торжественно проходит – случайно тут оказалась, не иначе, – просто мимо шла.
Тане нужно выбраться из-под кровати, а это пару минут занимает – просто ль ползти на пузе? Но вылезает, пыльная, бежит, подскакивая, пружиня, и Гриша тут же носом в ладонь – две морды ложатся в руку.

Таню на поводок – и в лес.

Тюльпаны на клумбе стоят английскими солдатами из Джейн Остин – строй красных мундиров. На каштанах вот-вот белые свечки вспыхнут, розовые – позже. Листья разлапились, расправились, – я вспомнила страусёнка, виденного когда-то в Туари, – уже самый настоящий был птиц, но тело ещё хранило форму яйца. Васька рассказывал, что в детстве в Аскании-Нове ему досталась яичница из страусиного яйца, не ему одному, конечно, – на целую компанию хватило.

А в лесу вечернее солнце на стволах, сто раз я его снимала в упор, как не положено, и в его свете Ваську, Катю, юные листья – вон лезет рябинка совсем маленькая, а листья солидные. И ветреницы, белые с лиловым, как северо-африканская репка, не русская жёлтая, за которую дед да бабка.
Двадцать лет назад в лесу была «смотровая площадка» – мы выше Парижа, Васька говорил, что на 300 метров, на самом деле, конечно, на 150, и по тропинке можно было выйти на склон, на открытое место, – лес нырял вниз, взгляд скользил над верхушками деревьев – а там Париж с Эйфелевой башней и золочёной головой Инвалидов, и Сакре-Кёр совсем далеко на севере. Давно уже всё заросло, гОрода за деревьями не видно, и мы даже само место, где была наша площадка, находили неуверенно.

В лесу когда-то был Васькин кабинет, ещё до меня, – полянка с пнём возле дуба.

Буря в Рождество 1999-го уйму деревьев повалила, но дуб выстоял. А через год мы говорили: «пожар способствовал ей много к украшенью». В лесу появились папоротники, вереск, - их отродясь там не было, - и даже среди ежевики несколько малиновых кустов. Иван-чай на вырубке.

Лес – продолженье квартиры. Однажды мы подобрали там проросший жёлудь, и в огромном горшке у нас вырос дуб, – ну, дубок. Сколько-то лет промучился, но дубу, конечно, не место в комнате.

Ветреницам дышат в затылок дикие гиацинты. С неделю они делят пространство, потом ветреницы тихо никнут, уступая синему напору. Как-то мы накопали луковиц и сунули в горшок. Гиацинты вылупились, но не сине-лиловые, а бледные, почти белые. Может, дело в отсутствии подоконников, в том, что цветы нам не устроить на солнце.

Плющ, цепляющийся за стволы, тоже пересаживали, верёвку для зацепки протягивали. Не помню уж, что с ним потом случилось.

Лет 15 назад в лесу жили белки, а потом незаметно их выжили бурундуки, – наверно, еды не хватало на всех, и бурундуки оказались проворней. Нюша вечно за ними гонялась, а Катя с одним отважным долго играла в гляделки, потом они мирно разошлись. Машка только что видела белку, Васька бы обрадовался. Кролики иногда показываются. За одним Нюша как-то припустила по склону вниз со всех лап, а он нырнул в норку.

В нашем лесу я поняла, что такое – пронизанность птичьим пеньем, когда воздух звенит, – в сосновых лесах такого не бывает. А может, я не обращала внимания, мне это не так важно было.

Зимой на голых ветках сияют малиновки. Дрозды шуршат в кустах, будто не птицы они, а звери.

На широкой тропе, которую мы зовём главной аллеей, недалеко от опушки, – просыхающая только в сушь лужа. Мы вечно воевали с собаками, чтоб они туда не лезли, а они, естественно, хлюпали по мокрой глине, подымая брызги, а Нюшенька, как миргородская свинья, готова была там прямо развалиться. И – сначала пописать, потом попить – куда без этого.

Сто лет (те самые 22 года) назад, когда я работала инженером в месте, куда добираться без машины было очень долго, Васька с Нюшей меня утром отвозили, а вечером забирали, и весной-летом мы сразу шли гулять – иногда «за дорогу», через мостик над автострадой перебирались в лес, который тянется до Версаля и дальше, – там сырость на тёмной от сомкнувшихся крон тропинке, острый укропный запах зонтиков, из которых в детстве делали дудки, свалены брёвна, покрытые мхом, и главное – весной и ранним летом – всегда кукушка. Длящаяся минуту вечность.

Последние годы мы ходили по главной аллее до края оврага, к очень удобному пню. И иногда, редко, – «верхним кругом» – не спускаясь к прудам, не уходя за дорогу. И сейчас ждали – вот кончится зима, станет тепло, расцветёт терновник возле входа в лес, потом высоченные дикие вишни, – и  пойдём... Хоть на опушку, – посидим на скамейке под вишнями, сыплющими лепестки... «Станет тепло, – обязательно дойдём до леса...» – говорила...

«и каждый час уносит
Частичку бытия, а мы с тобой вдвоем
Предполагаем жить, и глядь — как раз умрем.»