April 24th, 2013

Чудаков. "Ложится мгла на старые ступени"

Наконец и я эту книжку прочла, - все уже давно прочитали, и все хвалили.

А мне вот она не понравилась. Раздразила идеализация дореволюционной жизни, будто Чудаков себе привирает, особенно в рассуждениях про то, как дореволюционный человек работал, получал деньги, шёл в магазин, покупал, что нужно, обустраивал жизнь. Будто не было общежитий для рабочих по типу стойл, будто революцию марсиане в Россию принесли.

Я вспомнила "Мою жизнь" Шагала - про то, как он делил комнату с семьёй скорняка и, кажется, ещё с кем-то. И в этом вонючем углу жило много народу, и пьяный муж бил жену. И Шагал пишет, что именно тогда он осознал, что неправда, что больше всего не любят евреев, что русские русских не любят точно так же.

И назидательность чудаковская мне не понравилась - вроде как, глядите на образцово-показательных людей и учитесь, и написано, по-моему, не очень живо.

В общем, только в двух местах мне книжка показалась пронзительной - там где про эмпатию с собаками, про бегущего пса, которым Антон хотел бы быть. И ещё там, где Антон вдруг понимает, что не может спокойно заниматься историей, потому что все люди, о которых он пишет - господа, кухарки, дети, - все они давно мертвы...

А в целом, по-моему, средняя книжка. Не плохая и не хорошая.

"деревья в моём окне"

Дикие вишни в нашем лесу ввинчиваются в поднебесье. Каждая – белее белого – мимолётная, как жизнь бабочки.

Всегда весной я вспоминаю молодого Джолиона, – как незадолго до смерти  он глядит на вишенное кипенье – и думает – с этим  тоже придётся расстаться. Вот ведь – пока не прочла по-английски – не понимала, что «Сага» – ради такого и написана, книга о красоте, которая мир, может, и не спасёт, но ради неё стоит жить.

А когда-то в маленькой чащобе, совсем ручной, в десяти минутах от дома, в кустах, в зарослях гиацинтов и звездчатки, неизменно относящей меня к измазанным в мазуте брёвнам под соснами, откуда сверху – белые барашки мелкого моря – Финского залива около Сестрорецка, в этой травяной чащобе нашлась кривая вишня, протянувшая несколько веток совсем низко над землёй. Мы шли там с Васькой, с папой и юной Катей – вечером, и солнце насквозь просвечивало зелень, и маленькие зелёные вишенки лезли в руки. Я жадно сказала – не забыть бы вернуться через пару недель, когда вишня поспеет, хорошо б успеть до дроздов – соберём – варенье наварим.

А папа меня устыдил – что ж ты, дрозды ж в магазин не могут пойти...

У Синявских черешневое дерево выросло посреди дорожки – я его не знала юным, но Марья рассказывала, что однажды вышла в сад и видит – прямо на утоптанной садовой тропке маааленький кустик – потянулась вырвать, но пожалела. И выросла черешня, высокая кислая мелкая, и чтоб дотянуться до ягод, нужно лезть на крышу привалившегося к забору сарайчика, и я как-то полезла, и Егор с дроздами каждый год соревнуется.

В Бретани втроём с Васькой и Катей мы однажды долго шли по темноватой дороге под почти сомкнувшимися вишнями. И Катя научилась их собирать с земли, и ела прямо с косточками. Это было совсем недавно (или в прошлом веке?) – в первое лето после смерти папы. Прогулка в 13 километров – Ваське было трудновато, но с остановками (валялись в траве на опушке леса, и Катя – грязная после моря, песка, – зарывала нос в траву) – шёл. Вечером вернулись усталые, но как юные пионеры, довольные, и поехали есть мидий в знакомый ресторанчик.

Collapse )