June 16th, 2013

(no subject)

Бредовость принятых думой за последнее время законов превосходит, мне кажется, советский бред.

Ролик, где Путина с женой расспрашивают про развод и про то, как им понравился балет «Эсмеральда», тоже впечатляет сильней, чем советские кинохроники. Эдакая бледная немочь, которая в каждой второй фразе употребляет слово «шикарно». Как танцевали? Шикарно. Как постановка? Шикарно. Но по общему впечатлению слабоват для лагерного пахана. То есть опять же – Брежнев определённо презентабельней – большой такой с бровями.

Любопытно, как Березовский, который по утверждению Фельштинского, Путина поставил, используя Абрамовича, почти как мальчика на посылках, – дескать, Рома, если с кем надо любезно поговорить, всегда сумеет, – мог считать, что самое стёртое невыразительное безликое существо станет надёжно управляемым правителем. Небось, Цвейга не читал про Жозефа Фуше.

Но на самом деле, я не про это. И дикарские законы, и правитель-паханёнок – ну, какой-нибудь папа Док уж точно был сильно хуже.

А вот всерьёз пугает избиение младенцами.

Мне бы теоретически казалось, что использование детей – скорей способ, которым пользуются те, кто ещё не у власти, а только рвутся к ней. Ведь, вроде, для тех, кто уже у корыта – это слишком опасно. Не может ли быть, что за этими детьми стоит кто-нибудь пока что никому не известный.
Ну, или не может ли это избиение детьми быть многоходовкой – чтоб народ в какой-то момент решил, что дядя Путин их защитит от погромов, как когда-то давно я слышала от вполне вменяемых людей, что Путин защитит от антисемитов, от Жириновского и т.д. и т.п. – нужное подчеркнуть.

воскресное

На берёзе под окном далеко внизу сидела ворона, на верхушке, на худосочной ветке сидела ворона – ветер швырял ветку с вороной из стороны в сторону, а ворона всё пыталась миру что-то сказать – вытягивала воронью шею, раскрывала огромный клюв – но оттуда вырывался только каррр – летел вверх на наш шестой этаж, влетал в моё открытое окно – обращённый к небу карр.

Никто не отозвался, и ворона взмахнула чёрными блестящими крыльями, и улетела прочь – с глаз долой.

Бродский в каком-то интервью говорил, что про каждый стих боялся, что он последний, – преувеличивал, наверно, но в принципе, общее место – такой страх.

«Привычка ставить слово после слова»...

Васька, когда появлялся стих «не из лучших», боялся, что конец, что «лучших» больше не будет, и я всякий раз его уговаривала, что «лучшие» – на то и лучшие, что не каждый день...

А я боялась, что иссякнут темы – пройду по улице, и ничего не увижу – улица и улица – чего огород городить.

– Слушай, на берёзе сидит ворона и что-то говорит – а получается карррррр, большая ворона, и от ветра раскачивается вместе с берёзой
– Это уже было, сколько можно. Не хочу повторяться. Не получится.
– Ты всегда говоришь, что не получится, а потом всегда получается
– Что ты обижаешься, ну, я же чувствую, что не получится
– Запишем?
....

На ветке сидит ворона, ворона сидит на ветке, на ветке ворона сидит...

Укоризненно смотрит на меня кошка Гришка, растопырила усы – и глядит круглыми светлыми глазами.