August 27th, 2013

Возвращение. Автострада.

Зонтичные сосны, – я их по ошибке зову парашютными, ловлю себя за язык – какие ж парашютные, ведь pin parasol. Десант сосен, – тихо спускаются просвеченные золото-зелёные кроны, под ними стволы – потом вцепятся в землю кривыми корнями – и привет – стоят, покачивая в воздухе пушистыми зонтами.

Десять лет назад в пробке возвращенья, во всем тут известной пробке на южной дороге между Оранжем и Валансом мы тащились с Димкой, с Васькой и с Катей в машине, естественно, без кондиционера, – откуда взяться было кондиционеру в нашем пожилом корыте. Кате не было года, и я очень беспокоилась за неё – под бьющим наотмашь солнцем. Васька был единственный водитель, Димка не водит машину с неавтоматической коробкой, а я и вовсе тогда не водила. Мы с Катей ехали на заднем сиденье, и я поливала её водой из красной пластмассововой миски, принадлежавшей ещё Нюше. Мы сидели в луже, в совершеннейшем болоте. И вдруг пробка тронулась. Ветер в окно выбил миску у меня из рук, и она полетела в поток машин на автостраду, к счастью, не попав никому в лоб. Нюшенькина миска. А вечером, после почти девятисот километров пути, на подходе к Парижу – на нашем прекрасном ситроене вдруг отказали две скорости – кажется, четвёртая и вторая. Васька виртуозно довёл без них.

Ежегодное изгнание из рая – по автостраде в железной толпе.

Разматывается лента, и вот уже на стоянке рябина – рыжая.

«Россия, рябина». Как же ей приходилось зажмуриваться, чтобы в упор не видеть французских рябин.

Катится пейзаж – облака по небу, зелёные холмы по обочине.

И ты в железной коробке рассекаешь время, ставшее пространством.

А потом в Бургундии окутало дождём и сумерками...

Они накрыли с головой – не потому что виноват, а потому что жизнь уносит...

Папу мы с Васькой всегда отвозили в аэропорт. Он каждый год улетал по воскресеньям, чтоб к самолёту без пробок. Уходил с рюкзаком, становился на эскалатор, дальше провожающих не пускали. Оборачивался. Такой один, отдельный...

Как бабушка Бабаня, когда она приходила к нам с конфетами «Белочка». Садилась на табуретку в синем шерстяном платке на голове...
Проводив папу, мы ехали домой, а однажды прямо из аэропорта – в Женеву, забрать Димку, работавшего летом в Церне, – и на юг. Жили дальше.

Осталась коробка из-под бутылки коньяка... Яшка этот коньяк выбирал, беспокоился, хотел, чтоб понравилось... Они с Машкой его привезли в тот последний Яшкин приезд. Я тогда училась водить, и Яшка показал мне, как удобно держать на руле руки. Снизу... И ещё починил нам унитаз, который тёк, тёк и тёк... И стало у меня как с гвоздиком, чтоб куртку вешать, – в «Певчем дрозде»...

И в злом дожде – всё – твоя вина...

А с Васькой, что с Васькой – мы жили в нашей личной вечности... Подлое время убивало исподтишка... Ну, да, конечно, «это время тихой сапой»... Пока мы были, смерти не было, значит, чего торопиться...

Автострада, или самолёт – день между жизнями.

В недавнем разговоре я поняла, что «Тлён» - он и о бессмертии тоже – водопой есть, пока звери там пьют, пока нужен, и крылечко, пока туда выходят посидеть...

А «Вавилонская библиотека» – это про то, что когда-нибудь станется с содержимым наших компов – когда потеряются хвосты... Ищи-свищи ветра в поле.

Неправ Бродский про возвращение на место преступления и невозвращенье на место любви – вечно только туда и возвращаемся, по крайней мере в мыслях. А про место преступления знаем понаслышке.

Но так боимся неузнаванья. «Как мы боимся неузнаванья знакомых картин в знакомых местах!»

И одинокая дорога, в тумане уходящая в лес. Пойти по ней – к Щучке, к Щучьему озеру, пойти по ней в запахе брезентовой старой палатки... Под весенним дождём, не наступая на народившихся лягушат... Пойти по ней к Сен-Кантенскому озеру, а впереди маленькая Нюша – она в тот день научилась плавать, и от усталости не могла потом запрыгнуть в багажник...

Пойти по ней, пойти, пойти...

Но дождь осенний, и в нём – всё твоя вина...