January 21st, 2014

По касательной

Интеллигентские семидесятые – с моей колокольни. Не претендую на хоть какую-то полноту.

В Советском Союзе во второй половине 60-х и в 70-ые сосуществовали две реальности.

Одна омерзительная – с пронизывающей ложью, с тупыми запретами, часто бессмысленными в том числе и для власти, с портретами членов ЦК на улицах, с тарабарскими бормотаньями, за которыми уже давным-давно не стояло ни эмоционального шаманства, ни какого бы то ни было смысла, с дискриминацией каких-то групп населения, с цензурой, с унижением, когда ты вынужден был безмолвно присутствовать на каком-нибудь очередном собрании, с 58-ой статьёй уголовного кодекса, и так далее, и тому подобное... Эта реальность называлась советской властью.

И вторая реальность – та, в которой  люди жили. В этой второй они бывали счастливы, или несчастны, как и при прочих устройствах общества –тоталитарность советской системы тех лет не была всепроникающей, она оставляла немалое пространство для жизни.

Уж не говоря о том, что советская власть была меценатом, как и часть авторитарных давних режимов, – она дуриком печатала не только произведения, её воспевающие, но и просто разные книжки, часто даже книжки по сути ей противостоящие, – печатала и платила авторам... Она создала дворцы пионеров с их прекрасной системой кружков, и так далее, и тому подобное – тут тоже можно продолжить...

Я бы сказала, что у интеллигенции того времени жизнь была сильно интересной и заполненной.

В этой жизни читали и с восторгом обсуждали книги, хранили и распространяли нелегальщину, перепечатывали на машинке целые тома, и получалось при этом, что читал ты это перепечатанное куда вдумчивей, устраивали квартирные выставки, организовывали сложные горные и байдарочные походы, катались на лыжах по воскресеньям, обсуждали на кухнях смысл жизни, на этих же кухнях читали вслух Солженицына, и держали портреты хоть Пастернака, хоть Цветаевой, хоть Солженицына на письменных столах...

Естественно, первая реальность врывалась во вторую – повседневно –отвращением, с которым приходилось всё же посещать собрания, заполнять анкеты, или сдавать экзамены по научному коммунизму…

Неповседневно – очень страшно – ощущением унижения и полной беспомощности. Когда железная тупая машина давила кого-нибудь, оказавшегося на пути. Для меня самым  жутким впечатлением 70-х был суд над нашим приятелем-художником, само существование которого в дальнем спальном ленинградском районе досаждало местной милиции. Тётка-судьиха, честная тупая бабища, по честности убрав обвинение в подброшенных наркотиках, спрашивала у Володи, почему он тунеядствует, и предлагала ему пойти работать на обойную фабрику. Она не посадила его в лагерь, «только» закатала на химию, и абсолютной была беспомощность перед этой махиной, винтиком которой являлась судьиха. Не только мы – в советской системе никто и звать никак – оказались беспомощны, но и вальяжный признанный писатель Битов, пришедший на этот суд в распахнутой шубе – в заплёванном коридоре человек из другого мира.

Мне кажется, что когда люди сейчас говорят о возвращении советского, они имеют в виду этого рода беспомощность.

Примерно в то время стали говорить «мы рождены чтоб Кафку сделать былью» – но эта фраза и сейчас применима, да и во времена Салтыкова-Щедрина была на месте, только Кафка еще не родился...

Унизительно было просить разрешение поехать за границу – представать перед парткомом, где тупоумные тётки и дядьки решали, можно ли тебя, крепостного, отпустить в турпоездку в какую-нибудь соцстрану. Чем отвечать на их вопросы, уж лучше было плюнуть на Польшу, а отправиться на байдарке на Северный Урал (для настоящих мужиков!), или в горы.


Collapse )