January 23rd, 2014

Вчерашнее автобусное...

Раза три в неделю в середине дня вместо того, чтоб мирно болтать за ланчем, я хватаю аппарат и еду куда-нибудь на охоту, – не очень далеко от кампуса, в пределах получаса, ну, а лучше меньше.

Чувствую я себя при этом такой лопоухой собакой с толстым носом – вот при Ваське никогда себя собакой не ощущала, а теперь, видно, и это за него... Будто круглый нос дрожит, и я им листья ворошу, – обычно я отправляюсь искать что-нибудь такое, про что прочитала, – в книжке, или в сети. Но по дороге находится что-нибудь совсем другое, про что я читаю уже вернувшись. Впрочем, по Парижу множество стоит табличек, на которых уйма информации, но обычно хочется добавить.

Ужасно мешает моё редкостное незнание истории – читаю про какого-то бургундского Жана Бесстрашного, который убив брата короля, со страху заточил себя в башню, и повисает прочитанное в воздухе, не цепляясь крючком за другие знания. Васька вечно говорил, что главное – знать, что происходило одновременно в разных местах, и тогда получится представление об истории. Правда, он не то чтоб реально хорошо её знал – вечно путался в веках, да и про события уйму разного просто выдумывал. Ему это не мешало – только окружающим трудно было отделить правду от того, что Васька придумал.

Сегодня днём я бродила по местам, в истории особо не прославившимся, – разве что тем, что по высотам над загнанной под землю речкой Бьевр проходила оборона Парижа во франко-прусскую войну, о которой мы знаем, к примеру, из рассказа «Пышка».

А встретила я артезианский колодец на площади имени Верлена, – мало того, – люди к нему приходят с тележками, полными пустых бутылок, и долго бутылки наполняют.

Потом побродила по окрестным улицам и ещё раз подумала – стоит отъехать от самого центрального центра, как Париж стремительно превращается в деревню.

И встретила двух голубоглазых приветливых львов. Они лежали возле омерзительного, как большинство построек 30-х годов, здания (из тех, что Васька корбюзьятиной звал), и скорее всего появились одновременно с ним, и меня с этим нелепейшим домом львы даже примирили...

Ну, а к вычитанным в книжке барельефам 16-го века и неизвестного авторства я бежала по следу под крапающим дождиком.

И сейчас мимо автобуса резво идут промокшие фонари, и этот январский мир хочется слегка выжать и отправить на просушку, как какой-нибудь Румянцевский сад в детстве.

А когда он высохнет, и заблестит, и встряхнётся, и время прокрутится обратно магнитофонной кассетой, мы с Васькой исправим ошибку в одном переводе из Сильвии Плат, в стихе про пчёл, и в парижской книжке исправим ошибки, а Машка с мамой будут валяться под грушей в саду, и будут жужжать шмели... И Машка в давным-давно приедет в Париж с Яшкой, потому что теперь мы знаем, что Васька с Яшкой не пооткусывают друг другу голов...

Собака Катя будет есть гормоны и не станет болеть...

И собака Нюша по-ахматовски будет встречать гостей царственной лапой и улыбкой...