July 4th, 2014

Чехарда продолжается

Предыдущее

про Толю Шагиняна, про Сашу Бота,про Олю Абрего, про Димку К., про Нюшу, про нас, про Мандельштама, про арифметику, про одну противную тётеньку...

Тогда в первое лето нас вдруг оказалось много. У моих родителей была соседка по дому по имени Елена Евгеньевна – препротивная тётенька – из богатеньких с кучей барахла в душных квартирах, медоголосых, с удовольствием сующих нос в чужие дела и с очень определёнными жизненными представлениями. И вид соответствующий – большая, представительная, с красными губами и в толстых вульгарного вида бусах. Она очень полюбила нашу маму, что не удивительно – маму все любили, но любовь Елены Евгеньевны была невероятно навязчивой, и одновременно эта Елена Евгеньевна была полезной.
Времена-то были именно те, когда достать нигде ничего было нельзя, и её свойства абсолютной доставалы, знавшей всех и всюду, вкупе с желанием угодить, и вроде бы бескорыстно, совершенно обезоруживали. У мамы не хватало духу послать её на фиг и одновременно отказаться от каких-нибудь дефицитных продуктов (а дефицитными были ведь все продукты), потому что никаких оснований её посылать, вроде, не было, – всё от чистого сердца. В результате приходилось общаться с совершенно чужим и чуждым человеком. И принимать услуги от этого постороннего, не вызывающего симпатии человека, – вроде как, чтоб не обидеть.

Ваське эта Елена Евгеньевна оказала очень существенную услугу – она два или три раза добыла ему билеты в Москву за рубли. Дело в том, что купленный в России билет на поезд «Москва-Париж» и обратно стоил при переводе франков в рубли по чёрному курсу, по которому все меняли деньги, 150 франков, 20 то бишь евро. Только Ваське-то нужен был билет с началом в Париже – такого в кассе никак не продавали, а Елена Евгеньевна, пользуясь своими связями, ухитрялась его раздобывать! И уговор был, что Васька её за это будет в Париж приглашать. Поездка за билет.

В первый раз она приезжала ещё до меня, а во второй летом 91-го. Одновременно с ней Наташка, которую она, познакомившись с ней у родителей, опекала. И Димка тогда же появился.

Пока родители у нас были, мы с Васькой жили на диване в гостиной, а родители в спальне. После их отъезда мы перебрались в спальню, а когда народ съехался, в гостиную притащили, кроме дивана, ещё и раскладушку, и какое-то спальное место оборудовали в той комнате, которую сейчас несколько человек своей называют, а я зову, когда она пуста – гостевой, а когда в ней кто-то есть – по имени живущего, – ну а тогда она величалась «кабинетом».

Надо сказать, что именно после того первого лета мы поняли, что иметь в трёхкомнатной квартире ещё и кабинет – не по нам – чтоб кабинет был, нам нужен дом-домина... А так – васькин кабинет мы перевели в спальню, а мой комп в гостиной.

Елена Евгеньевна решила взять бразды хозяйственного правления в свои руки – а её главная организационная идея была – экономить и ещё раз экономить – по этому случаю, экономя наши денежки, она варила супчик – из морковки, картошки, капусты и воды.

В общем, мы все не чаяли, когда ж она наконец уедет.

После работы мы втроём с Васькой и Нюшей, не заходя домой, шли в лес – к солнечным пятнам на лиловой от втоптанных прошлогодних листьев земле, к поваленному дереву, где слушали кукушку. Нюша уже подросла и с удовольствием ходила собственными лапами – до того, при родителях, она этого не любила, и когда мама с папой брали её на прогулку на руках и опускали в лесу на землю, она имела обыкновение противным писклявым голосом возмущаться. Папа, правда, был неумолим и заставлял её хоть немного ходить пешком.

В конце июня Нюше исполнилось 4 месяца – и надо сказать, что маленький ньюф до полутора лет – это буйный холерик, в котором уже немало килограмм – так что вождиха краснокожих была при нас, и обороняться от неё можно было только сложенной газетой – благо Ваське, как одному из авторов, «Русская мысль» за бесплатно приходила, ею мы и ипользовались по этому назначению.

Елена Евгеньевна, которая против собак ничего не имела, кроме производимой ими грязи, могла со щенком и посюсюкать, но быстро взывала к помощи: «Василий Палыч, уберите собаку!»

Незадолго до отъезда Елены Евгеньевны мы вмногером сидели у нас за ужином – кроме пятерых в доме были ещё и Бегемот с двадцатилетней Маринкой. Маринка носила тогда очень короткие юбки, и бдительная Елена Евгеньевна решила, что в её обязанности входит наставить на путь истинный неразумную девицу. Она сделала ей замечание – дескать, сидеть на стуле так, как Маринка сидит, совершенно неприлично.

Услышавший это Димка решил, что и ему надо сказать свое веское слово, а Димка покинул родную страну давно, и лет ему тогда было 19, так что часть его спектра словоупотребления и интонаций с шутками до сих пор относятся к математическому 45-ому ленинградскому интернату.
И он разговорно и вежливо обратился к почтенной даме : «что ж вы, старая блядь, нос не в своё дело суёте?»

Елена Евгеньевна сознания не потеряла, но обомлела – она знала, что Димка профессор, и была совершенно уверена, что профессора – они не такие.

На какой-то викенд мы вчетвером с Димкой и с Нюшей отправились в не очень дальнюю Бретань – к берегу розового гранита, в Перроз-Геррек. Викенд был совсем куцый, потому что вместо пятницы мы выехали в субботу из-за того, что в пятницу вечером мы с Васькой и с Нюшей ездили в гости к Толе Шагиняну.

Толя когда-то был в Питере очень известным актёром, – мне кажется, он и придумал первый театр одного актёра. И его моноспектакли – часто попросту чтение стихов – пользовались огромным успехом. У него был спектакль по Ленгстону Хьюзу в переводах участников семинара Татьяны Григорьевны Гнедич, и Васька, который много и азартно переводил Хьюза, с Толей тогда сблизился. Хьюзовская джазовость, блюзовость были тогдашнему Ваське очень близки. Я спектакля не видела, но очень хорошо могу себе представить, что Толя читал его пластично, музыкально – и конечно, вкладывая в хьюзовский негритянский протест, русский интеллигентский протест, – переводы, ясное дело, очень этому способствовали.

Потом Толя женился на француженке Мишельке и уехал в Париж. Тут он сыграл в кино Сталина в фильме про Ялту, и больше ничего. Он повёл себя самым дурацким образом – не выучил языка и ждал, что к нему, великому, придут на поклон...

Позже, в перестройку, у него в доме останавливались ребята из его давнего кружка, ставшие питерскими «Лицедеями». Он ждал, что его позовут главрежем, как учителя, отнесутся к нему с придыханием...

В Толе очень сильно чувствовалась постоянная обида – «не оценили» – и она общение затрудняла.

А Васька в любом случае всех за время своей жизни в деревне порастерял, по сто лет никому не звонил – и тут стал бурно отыскивать людей заново.

Одна из двух моих любимых фоток, где мы втроём с Васькой и с Нюшей – как раз с того первого вечера в саду у Толи с Мишелькой. У них тогда не было зверей – умерла уже сенбернариха Марфа, умер кот Стёпка. Васька рассказывал, как они вдвоем разбойничали – Стёпка скидывал что-нибудь со стола, – несъедобное для котов, но очень вкусное для собак...

Толя постоянно играл – хоть просто за столом в разговоре – когда он увидел наш изжёванный Нюшей стол – сейчас-то все три красавицы над ним поработали – утончились ноги у стола, похудели, а тогда Нюша только начинала эпохальный труд. Толя показал Марфу – ума – во – разводил в стороны пальцы – ну, совсем чуть-чуть, а зубы –вооооо – раздвигал руки – ну, дальше следовала исключительно натуральная сцена – как именно следует грызть мебель.

Через год или около того Шагиняны обзавелись щенихой кавказской овчарки – звали её Буркой. Уютное такое имя – говорил Толя. Отца Бурки звали Дьявол и работал он на московском мясокомбинате сторожем. Когда мы приехали в гости, годовалая или около того Бурка с нами была очень мила, а Нюшу пришлось запереть в машине – негостеприимна была Бурка к собакам.

Много мы с Толей не общались, да ни с кем он, кажется, много не общался, – а лет уж, наверно, десять назад совсем они пропали. Купили дом где-то в Пиренеях, старую мельницу. Гордо говорили, что там и мобильник не ловится. И с концами...

Шагиняну очень было нужно признание, как и Ваське, как, собственно всем пишущим, играющим, – знать, что не в пустоту, не в песок...

Однажды в середине девяностых мы возили к Шагиняну Сашу Бота, – оператора, работавшего с Беллой Курковой на «Пятом колесе». Он приехал в Париж, чтоб поснимать для передачи под названием «С потолка». Насколько я помню, в БДТ на потолке расписывались самые разные известные личности, в основном, конечно, актёры, и вот была такая передача – интервью, воспоминания, как-то проассоциированные с этими росписями на потолке.

Какое Шагинян имел к тому потолку отношение, я не помню, но Саша Бот хотел с ним непременно встретиться.

С Васькой Саша был неплохо знаком, потому как Васька несколько раз появился в «Пятом колесе» – в первый раз он там красовался в один из своих первых приездов, – интерес к эмигрантам в начале девяностых был огромным, и Васька с удовольствием по телевизору просто болтал, – в частности, хвастался пиратским предком, в другой раз он рассказывал про Париж, и Саша Бот снимал его в Марэ, на площади Вогезов, а в третий раз, существенно позже, во второй половине девяностых в Питере Васька читал стихи, кажется, на фоне Летнего сада.

Я Беллу Куркову никогда не видела, а Васька всегда отзывался о ней с симпатией.

Саша Бот провёл у нас вечер, попросту за болтовнёй, ничего нужного для передачи Васька сообщить ему не мог, и совершенно меня поразил тем, что не знал, что Галич умер в Париже – сейчас-то я привыкла к тому, что какие-то вещи, которые представляются априорно известными, очевидными, оказываются вовсе неизвестны каким-то людям из смежного круга, а тогда я изумилась – Галич – это было так близко, смерть его так поразила, была таким личным событием... И вот вполне милый молодой человек из Ленинграда, для которого Галич – ну, не более, чем известное имя, давняя история с потерявшимися деталями – как выветрившиеся гаргуйи на церквях.

А на следующий день мы повезли Сашу Бота к Шагинянам. Не помню уж, о ком и о чём он Толю расспрашивал, наверно, о ком-то из актёров. Мы немного посидели, поглядели, как Толя слегка раздувается от гордости и радости, что к нему пришли. Ну, и уехали – грустно было на всё это смотреть...

Вообще толина невостребованность в значительной степени была, конечно, связана с его неготовностью начать всё с начала. Ну, выучить язык, ну, заниматься с ребятами за гроши в каком-нибудь маленьком клубике, которых тут, как грибов... Завышенные ожидания...

При этом мы знаем очень славную тётку – Олю Абрего (шикарная испанская фамилия, как Васька говорил, досталась ей от испанского бывшего мужа), успешно ставшую французской актрисой. Большая толстая громкоголосая весёлая – и очень неплохая актриса. Мы видели её в спектакле, где она играла циркачку из бродячего цирка, и собственно весь спекталь на ней держался. Но Оля в России была переводчицей, а не актрисой, язык она выучила, как пересмешник, и играла радостно...

А с Толей тяжело было общаться... Его идиотские крайне правые убеждения, как нередко бывает у выходцев из России, – как бы зеркальные. Такие люди позволили советской власти узурпировать слова, и если в стандартном наборе бессмысленных пропагандистских речей были разговоры об общей пользе и социальных благах, то они в ответ начинали кричать, что благ никаких не надо и пользы тоже. Так что Толя костерил французский социализм и заочно любил абсолютно им выдуманную Америку. Мне кажется, что у него все политические разговоры были ещё густо замешаны на личной обиде и диком противоречии – ненавистная советская власть дала ему реализоваться, потому как советская система, платившая непомерные деньги за пропаганду, дуриком платила и непропагандистским писателям-актёрам – крошки с барского стола вовсю разлетались... А во Франции Толя пальцем о палец не ударил, чтоб стать французским актёром – пока существовало парижское бюро радиостанции «Свобода» работал там звукооператором, а как его не стало, так и всё...

Но только посреди утомительных разговоров он вдруг начинал играть и преображался – из обиженного вечно недовольного брюзги делался пластичным, живым, – и как-то сразу прощалось дурацкое ворчание, и рот растягивался до ушей от радости – Толя ведь правда – актёр милостью божьей...

Collapse )