July 15th, 2014

почти и не чехарда

Предыдущее

Про стихи, про издательство "Ритм", про историю

Меня с самого начала куда сильней интересовали васькины собственные стихи, чем переводы. Вообще к иноязычной поэзии я относилась весьма равнодушно, за очень редкими исключениями. Я недостаточно ощущала английский и тем более французский, так что только когда вдруг какой-то перевод оказывался настоящим русским стихом, чужеязычный поэт для меня возникал. Не начни мы с Васькой работать, так бы оно и продолжалось...

Ещё в самом начале нашей жизни я у Васьки спросила, что он по его мнению принёс в русскую поэзию, что для него самое важное в собственных стихах. Васька заговорил о музыкальности, о мастерстве, как об умении сделать всё, что хочет, и без огрехов. И в подтверждение назвал трилогию – маленькую поэму «Пляски истории» («Менуэт», «Мазурку» и «Танго») – что дескать, он ввёл в поэзию музыкальные танцевальные ритмы.

Я напомнила ему, что танго есть и у Бродского, и что самое смешное, то же самое танго, что у Васьки – и кто знает, кто из них первый это сделал, да и неважно, не слишком существенная это деталь – в общем, «Плясками истории» я не впечатлилась.

А начав всерьёз, подробно, стих за стихом Ваську читать, уткнулась в совсем другое – в философскую лирику, растущую из пейзажа, иногда в совсем короткие стихи –

Стеклянный вечер на снегу
Лежит, и лень ему подняться,
Как он сумел так распластаться,
Стеклянный вечер на снегу?
По скользкой улице бегу
В толпе витринных иллюстраций,
Стеклянный вечер на снегу
Лежит, и лень ему подняться.

                                                         1966 г

Компьютера ещё не было, так что читала я попросту по книжкам – сначала «Замыкание времени», потом «Европу-остров», потом «Пятого всадника».

И в «Замыкании времени» наткнулась на «Следы на снегу» – дико обрадовалась – из такого выросли поздние стихи, настоящий Васька...

…И снег на площади – бумага.
Условны чёрточки людей.
А там – всего-то два-три шага
От освещённых площадей,
И вот – Приказная Палата
С огромным в темноте крыльцом,
И в эту темноту куда-то
Углом врезающийся Кром.
Он непомерно вертикален,
А две замёрзшие реки
Лежат и сходятся в провале,
Где снег летит на огоньки.
В ночи от Троицкой громады
До двух мостов – по триста лет…
Тут Арсенал. Обрыв от сада.
Глубокий снег. Глубокий след.

На три или четыре века
Нас – только трое: я да ночь,
Да ветер, падающий в реку,
Чтобы смолчать и не помочь.
А за рекой Козьма с Демьяном
Грозят бунтарским куполком,
И звонниц чёрные прораны
Бредут по снегу босиком.
От них до той кинорекламы
Пятьсот шагов да триста лет,
Ворот вневременная рама,
Глубокий снег, глубокий след.

                                             Псков, 1968

Тогда Васька очень любил говорить про важность в его стихах истории, ну а мне его сюжетные исторические стихи совсем не нравились, представлялись театральными, надуманными, как часто бывает у Антокольского, которого Васька любил называть учителем и относился к нему с огромной нежностью и благодарностью.

Именно Антокольский его заметил и взял в литинститут к себе в семинар. А я через Ваську радовалась, что Антокольский понял, что Васька из поздних и об этом ему сказал.

Однажды я стала рассуждать о том, что черпать из стихов на чужом языке, из собственных переводов, из переработанного тобой, передуманного – не является подражанием, ведь в настоящем серьёзном переводе, тем более в переводе современной поэзии – чужие строки – это толчок, они преображаются почти неузнаваемо.

Васька послушал-послушал и сказал, что очень похожее говорил ему Антокольский...

Collapse )