September 16th, 2014

(no subject)

Народ с удовольствием играет в вопросы-ответы, в любимые книжки и любимые каникулы – чтоб отвлечься и подумать о чём-нибудь приятном... Вот меня и опять осалили с неделю назад. Оля пять вопросов задала.

1. Ваше самое запомнившееся лето – ну как его выбрать...

Лето – рубеж года – протянувшийся новогодний праздник... «А что мы будем делать летом?»

И файл у меня есть – история лет – он начался в 2007-ом с того, что позавидовав Кольке, который на тропе в Бретани непринуждённо вспомнил, где он был на каникулах каждое лето жизни, я решила, что и мне надо поднатужиться – это уже потом в файле к летам прибавились зимы...

Про наши с Васькой лета я расскажу ещё в книжке-не книжке – в тёплом зверьке, лежащем за пазухой, в конфетке за щекой, – чёрт знает, нужно ль кому, кроме меня, но мне-то любимой необходимо! Там уже есть про наше первое лето...

Пёстрые детские несвязные обрывки, «пятна памяти младенца» – всегда из лета, из каникул, из огромной отдельной жизни, которой весь год ждёшь.

Ну, пусть будет про лето 65-го года – мне исполнилось 11, я закончила четвёртый класс, и мы впервые поехали на дачу в Усть-Нарву. Усть-Нарва – это далеко – мама не могла приезжать туда каждую неделю – больно дорого – рубля три, небось, автобус стоил.

Когда близилась пятница, в которую мама должна была приехать, мы считали дни, –шли к автобусу с букетом полевых цветов и сердцем в пятках, – и вот он показывался, этот роскошный междугородний автобус – я потом, взрослой, иногда себе говорила – никакого мужика я не ждала с таким затаившимся дыханьем, как тогда маму...

Папа привёз в Усть-Нарву определитель Нейштадта – и нас охватила истинная страсть – мы хотели узнать истинное имя любой встреченной былинки. Нет, если б определяли, как теперь, по картинкам в интернете, – я думаю нас хватило бы ненадолго – но мы охотились, мы препарировали цветы, мы считали в них тычинки, мы научились сходу определять, верхняя завязь, или нижняя, и есть ли шпорец, а у мотыльковых – парус, лодочка, вёсла. Мы жадно узнавали, кто кому родственник.

Началось с машкиных малолетних приставаний – а это кто ? – и папа пошёл в дом книги и купил там определитель растений, а определителя птиц не купил, потому что для того, чтоб им пользоваться, надо было отловить птичку и пересчитать перья в хвосте.

У мамы отпуск был всегда в августе, мариинский театр, где она работала бухгалтером, закрывался, а папа брал его обычно в июле – в институте он мог выбрать время – и получалось, что с одной Бабаней (бабой Аней) мы жили месяц с хвостиком – нас забирали из школы во второй половине мая, не жадничали.

В Усть-Нарву мы поехали, благодаря бабаниному седьмая вода на киселе брату Додику. Говорили, что когда-то он был в Бабаню влюблён. Так или иначе, он сильно ей помогал, когда деда посадили. И вот Додик с женой Тасей, тёткой строгой и страшноватой жили летом в Усть-Нарве, и когда настала пора снимать очередную дачу – её снимали каждое лето и на дедовы деньги, те самые, которые, «а мне четвёртого - перевод, и двадцать третьего – перевод» – было решено попробовать Усть-Нарву.

До того мы жили в Сестрорецке – там был залив, но не было настоящего леса.

Слово «лес» – волшебное – детская мечта – сказочное место, где растут грибы и ягоды, и можно встретить лося...

В Усть-Нарве был лес – да что там лес – разные леса – возле дома сосновый простороный – там росли любимые бабанины моховички – крепенькие жёлтые - до сих пор им радуюсь, хотя в грибные годы их в лесу Рамбуйе именно что косой коси...

И черники полно там было, в этом лесу. А в дальнем, у Ауги (что это? Автобусная остановка? Кажется, на автобусе мы туда ездили...), так там волнушки – главное в них розовая бахромка и дырка в ноге – не нога, а трубочка! А ещё был лес у края луга, нет, луг у края леса. По песчаной дорожке с папой в жару – новые недавно только узнанные козлобородники – на одуванчики похожи слегка – но истинное имя каково!

Луг тоже волшебное слово. Был луг у края леса, а другой – пойменный, спускался к реке Нарове. И даже коровы там бывали. В следующее усть-нарвское лето, в 68-ом, одна пёстрая луговая корова меланхолично сжевала машкину босоножку, пока мы купались.

В конце мая на лугу у леса в мокрой прохладе бабанины любимые цветы – жёлтые круглые радостные купальницы – из Нейштадта мы узнали, что они лютиковые.

Мы собирали букеты, букетищи, – не помню только, когда появился бабанин любимый гуцульский кувшин. Сейчас я как-то почти не могу собирать цветов – не хочется их рвать...

А в середине лета на этом лугу ромашки, про которые мы узнали, что они – нивянки, и жёлтые ромашки – оказывается, пупавки, и впервые в жизни увиденные и полюбленные навсегда огромные колокольчики.

Залив – не чета сестрорецкому – пляж с такого нежного цвета песком, что кажется прозрачным, невесомые с тонкой пеной накатывающие низкие волны – «я родился и вырос в балтийских болотах» – и под ветром вжимаешься в песок, чтоб не замёрзнуть, а потом бредёшь по воде до глубины и не вылезаешь долго, хоть уже, как тот малютка, посинел и весь дрожишь.

И самое усть-нарвское из усть-нарвского – сирень – она не умещается за заборами – она всей тяжестью рубенсовской тётки ложится на них, – цветёт яростно, бешено, – её ломают, приговаривая – сирени это нужно, чтоб цвела, – ей не влезть в вазы – только в вёдра – лиловая, белая, она пахнет щастьем и всеми на свете обещаниями,и сладкой тоской памяти, и зарывшись носом, ищешь пять лепестков.

Усть-Нарва – первая заграница – магазин, где даже ночной горшок, и тот синий с розовым намалёванным цветком, и вкуснейший в небольшом тюбике клюквенный экстракт, и в тюбике побольше – мармелад. А обедать мы иногда ходим в столовую – в домик с башенкой. И там ревенный компот и взбитые сливки.

Жёлтый курзал, возле него клумба с ярко-красными цветами – гелиотропами – потом выяснилось, что это не они, и мы звали эти цветы – гелиотропы, которые не гелиотропы. И ещё в курзале библиотека, не помню уж, какие мы там брали книжки, но привезённые из города в саду на раскладушке прочитаны по пять раз – «Большие надежды», например – и почему я так мало помню из них.

Мы с папой вдвоём объездили Эстонию автостопом. Палатка на берегу реки Йыхве возле Тарту в туманный тонко-писклявый комариный вечер пахла нагревшимся за день брезентом, и всю ночь кричала выпь.

А ещё огромное маковое поле, не помню где. Оттуда нас подвозила скорая помощь. Тогда были автостопные талончики, которыми расплачивались с водителями, а им потом от этих талончиков была какая-то польза.

В Тарту нам встретился человек, который на чистом интеллигентном русском языке сказал, что по-русски он не говорит. Больше таких случаев у меня в жизни не было.

В Тойле мы дня два прожили на пляже, но утром сворачивали палатку и закидывали её за дюны, ведь жить на пляже было запрещено. Там ходили пограничники – а вдруг в Швецию уплывёшь, или в Финляндию... И там с папой познакомилась одна дачница. Она рассказывала ему про жившего когда-то в Тойле Игоря Северянина и про то, что пока не появились русские, велосипедов не привязывали...

В то лето в Эстонии я впервые встретилась с огромными зелёными кузнечиками – в нашем путешествии я отловила двух и поместила их в два разных громадных спичечных коробка. Я кормила их травкой и привезла их в хозяйский сад, а там они стали жить-поживать и размножаться – и поедать листья смородины. Дырявые смородиновые листья, освещённые по краям, и солнце через них.

«Дунет он в манок бузинный, и звенит манок бузинный...»

Эстония – огромная волшебная страна... Там булочки со взбитыми сливками, а сверху прозрачные гроздья красной смородины...

В то лето умерла от инфаркта на даче в Сестрорецке бабанина сестра Галя... Но я ни черта не поняла...
Collapse )