October 6th, 2014

(no subject)

Предыдущее

Про наши прогулки, про наши леса, про грибы с картошкой, про Нюшу, про ослиху Мимозу, про буйволов, про кенгуру, про лабрадора Альбана, про Нечаевых, про выхлопную трубу...

Постепенно по всё более пересечённой местности мы стали бродить по выходным, и всё дольше. Как-то незаметно Васька, давно уже плотно усевшийся в машину, а после инфаркта совсем малоподвижный, начал подолгу ходить пешком. Нет, в горку он всегда попыхивал, останавливался, отдыхал – но это стало как-то нестрашно – ну, остановился, ну, пшикнул нитроглицерина, который всегда в кармане – просто чтоб сосуды расширить – и дальше пошли. Думаю, что в девяностые в наши викендные прогулки мы проходили километров по 15-20 враз, а то и больше – долго ж гуляли, – и сейчас идя каким-нибудь маршрутом, а их за годы вон сколько накопилось, – у меня горло сжимается – а ведь Васька его проходил – 20 лет назад, 15, 10...

Осенью 91-го мы втроём с Нюшей вечно ездили за грибами и подбирали всех, кто попадётся – хоть даже козлов, которых потом мы вовсе брать перестали. Зачем? Они ж невкусные. А тогда хватали, солили, жарили, – воплощая известное мне с детства течение летне-осеннего времени – сначала картошка с грибами, потом грибы с картошкой, потом грибы без картошки – ну, и наконец – глаза б не глядели уже на эти сковородки грибов...

Белых почему-то тогда попадалось меньше, чем сейчас. Правда, во второй половине девяностых мы набрели в Рамбуйе на клочок леса, где несколько лет подряд по осени можно было ими легко набить багажник, и уезжали мы оттуда почти всегда, потому что «Петька, не до грибов» – ноги мокрые – да и чистить их – неперечистить... Потом-то именно в том углу грибы пропали, там почему-то стало очень сухо. Может, просто несколько раз приехали после засухи...

Лет пятнадцать мы там не были – лес менее красивый в том месте, какой-то очень уж плоский, без взгорков. Правда, когда туда едешь, проезжаешь дорожный знак – кенгуру в треугольнике – говорят, и вправду могут выскочить на дорогу, – сбежали когда-то из местного зоопарка и прижились в нашем северном лесу.

После грибов ночью только глаза закроешь – пёстрые листья – шляпки – мох – вглядываешься пристально в эту подножную жизнь, в нарядные картинки.

Васька очень любил находить красных – красавцев в рыжих шляпах на крепких ногах. Однажды в Рамбуйе он из длинной травы вытащил громадного плотного, нечервивого – с тех пор, оказываясь на той самой полянке, он всегда об этом вспоминал – но больше там красные ему не встречались.

А Нюша обиделась, когда ей под толстую щенячью лапу попал дымовик, – пыхнул в нос, хрюкнул и навеки отвратил её от сбора грибов. Говоришь ей – ищи трюфели – а она головой мотает.

На краю деревни Гамбезёй в лесу Рамбуйе стоял заброшенный дом с башенкой, с цветными стёклами, – полуразвалившаяся дача любимых Васькой времён прекрасной эпохи... Мы часто оставляли там машину и шли в лес мимо вечно-зелёных травяных полей, где лошади пасутся... Васька говорил, что лошади ещё человечней собак, что они помнят добро и зло, и надо с ними очень нежно – хлеб положить на ладонь – лошадь дунет тёплым нежным дыхом, и втянет краюшку мягкими губами. Только мы обычно даже морковку забывали из дому захватить...

Давно уже дачу купили, отреставрировали, но её не видно – в глубине сада она, за забором. Дети тех лошадей пасутся в том же поле...

Однажды Васька свозил меня поглядеть на дом, с которого началось его очень недолгое домовладение – не больно близко от Парижа, деревянный, на заброшенном участке у самого леса. Вскоре после того, как они с Ветой его купили, но скорей как дачу, чем как настоящее жильё, там собрались проводить дорогу, и владельцам домов выплатили компенсации. Тогда они приобрели другой дом, тот, где Вета по сей день живёт. А дорогу-то так и не провели.

К нашим прогулкам присоединялись самые разные люди – Бегемот с Маринкой, приезжие гости, местные друзья-приятели. Однажды поехала с нами девочка – дочка знакомых из Америки, – она в лесу спрашивала, где сортир, – по американской привычке пописать под кустиком было ей морально тяжело.

В девяностые мы довольно много общались с Вадиком Нечаевым и Мариной Недробовой. В Питере в семидесятые у них дома проходили неофициальные выставки, – было тогда в городе несколько квартир, куда можно было в определённые дни недели приходить смотреть картины.  Повстречавшись с Нечаевыми в Париже, мы с Бегемотом внезапно осознали, что в Ленинграде у них бывали. В семидесятые из Союза активно выдавливали художников и вообще людей, как-то с живописью связанных, пусть опосредованно. Их приравнивали к евреям. Так ребята и оказались во Франции. Чтоб от них поверней избавиться, им даже небольшой пожар устроили... После него они уже не раздумывали, не остаться ли...

Вадик писал книжки, дружил с художниками и ввёл Марину, закончившую физфак, в эту среду. Её захватила и та жизнь на грани, или даже за гранью советской дозволенности, и тогдашняя неофициальная живопись, и то очень особое ощущение воли в тюремной стране... А продвижение художников, организацию выставок она восприняла, как самое для неё важное дело – цель и радость жизни. Ей бы галерейщицей стать... Но откуда ж деньги... В Париже начала она зарабатывать программированьем... А любимым героем Вадика был Дягилев, и он старательно ему подражал в общем облике – белый шарф, шляпа, вальяжность...

У них была собака – чёрный лабрадор по имени Альбан. И Нюша с ним дружила. Марина с Альбаном часто ездили с нами гулять – Нюша в багажнике, Альбан на пути в лес скрючившись на полу, –  мы сажали Марину вперёд, и Альбан умещался у неё в ногах. Ну, а на обратном пути обе собаки, – грязные, довольные, сонные ехали вместе в багажном отсеке – форд наш был пятидверкой. На пути туда мы не рисковали их сажать рядом не потому, что думали, что они подерутся, а только из-за того, что не хотелось нам, чтоб две здоровенные собаки играючи раскачали лодку.

Багажный отсек отделялся от кабины крепкой антисобачьей сеткой.

Потом-то оказалось, что сетка наша не всё выдерживает.

Как-то под Новый год, в рождественские каникулы то ли 92-го, то ли 93-го, мы отправились вшестером на день в Бургундию в деревню Везле –  показать народу нам уже знакомый романский собор. Идея вообще-то бредовая – в самое тёмное время года пять человек, совершенно не склонных к тому, чтоб рано вставать, и собака решили поехать на денёк километров эдак за двести пятьдесят в один конец. Но как-то нам это диким не казалось. Васька за рулём, Димка с ним рядом на переднем сиденье, я, Бегемот и Маринка сзади, а Нюша  за сеткой.

Едем по автостраде, и вдруг страшный грохот, вой, дребезг – это не дядя Поджер вешает картину – это наша выхлопная труба отвалилась. Ну, заехали на стоянку при дороге – не знаю, как по-русски называются эти площадки при автострадах, где бензоколонки, едальни, а иногда просто полянки, где кроме сортира ничего нет – вот на такой маленький паркинг мы и заехали. Удостоверились – нет трубы – обломки по асфальту волочатся.

Решили продолжить путь – подумаешь, трубы нет с глушителем – из-за такой малости домой возвращаться? Только отъехали – как-то не тянет фордик (потом-то выяснилось, что не только глушитель с выхлопной трубой отвалились, но и автоматическая коробка передач на последнем издыхании – наш чудо-механик Ив её сумел потом починить – честь ему и хвала!). Опять придорожный паркинг, обсуждение, – ну, разворачиваться и ехать домой – что ж ещё делать. Развернуться на автостраде не так-то просто, надо до ближайшего съезда доехать – и вот только тут началась вонь – с запозданием. Машина старая, дырявая – миазмы приходили к нам через щели в прохудившемся металле. Ни одной лишней минуты этой вони не потерпела Нюша – кажется, в багажном отсеке за решёткой, было хуже всего – и она поступила, как князь Гвидон, – «вышиб дно и вышел вон» – так и Нюша – в одну секунду она оказалась у нас с Бегемотом и с Маринкой на голове, – какая решётка выдержит ньюфский напор. День был холодный, изрядный минус, но мы открыли все окна – так и ехали – замёрзшие и задыхающиеся – Бегемот задумчиво сказал, что, наверно, это подготовка к газовой атаке.

На следующий день я отправилась с Васькой в гараж ставить трубу – естественно, села с ним рядом, – и страшно возмутилась  – ведь Васька с Димкой тоже жаловались на вонь – но по сравнению с тем, что претерпели обитатели заднего сиденья, на переднем был рай земной, чуть припахивающий выхлопными газами.

Гараж «Мидас» неподалёку от нас, где ставят новые шины и новые выхлопные трубы, я очень любила – там проживал неаполитанский мастино – голубоватый огромный и плюшевый. И пока Васька разбирался с механиками я с ним разговаривала.

Шлёпанье по клавишам вытаскивает совсем забытое – полутёмный гараж, собачьи вздохи, потрёпанный мячик на бетонном в масляных пятнах полу...

***
Альбашка, в отличие от Нюши, по лесу степенно гуляющей, будучи истинным охотничьим лабрадором, – носился, как угорелый, – однажды убежал в чащобу – пришлось его ждать минут десять, а когда он вернулся, Нюша гавкнула ему прямо в ухо, – подошла и рявкнула: «совсем мудак, ждать ещё тут такого. Ни совести, ни чести!»

В наших лесах часто встречаются фазаны, да олени. Фазан однажды с шумом взлетел у Кати из-под лап – экая туша, а всё ж летает. Катя птицами не слишком интересовалась, она гонялась только за млекопитающими, а Нюша за фазанами вскидывалась, но, как я неустанно повторяю Тане – собаки не летают, как птицы, они даже как мухи не умеют...

Олени меня куда больше беспокоили – Нюша неслась за ними, треща кустами – но куда ей – возвращалась через пару минут с языком на плече.

Как-то в апреле – и удивительно – по сопутствующим событиям я даже знаю когда – в апреле 95-го – когда жили у нас отдалённые знакомые из Америки – мы с Васькой и с Нюшей втроём гуляли в Рамбуйе – а это был такой апрель – ни дня без дождя – американские ребята вечером скидывали мокрую вдрызг одежду, отжимали волосы, оставляли на полу босые следы... Мы в зелёных накидках из «Вьё Кампёра», как Марья Синявская выражается – из «Старого лагерника» – но всё-таки, наверно, –из «Старого походника» – любимого туристского магазина в Париже – брели по промокшему хоть отжимай светло-зелёному лесу. Чаще встречаешь ланей – а тут на нас вышло оленье семейство – во главе с громадным ветвисто-рогим мужиком – отцом Бемби. К счастью Нюша была на поводке, мы тогда слегка заблудились, слишком рано вышли на шоссе и шли по нему к машине.

Рамбуйе, Фонтенбло – наши леса, не до «детских припухлых желёз», а до – той повседневности, которой дышишь... Вот тут Нюша потеряла мячик, рядом с этим огромным буком, стоящим на одной серой слоновьей ноге, – мячик покатился вниз, под откос, к ручью, в папоротниковые заросли. Но ничего – зато в Голландии, в единственном, кажется, на всю плоскую страну сосновом лесочке она нашла мячик, утерянный кем-то ещё.

А в Рамбуйе на той же дорожке, возле того же бука, много позже (Нюша была уже ньюфихой-матроной) мы свели знакомство с ослихой по имени Мимоза. Мы повстречались с ней на обратном пути, минутах в пятнадцати от машины. Мимоза – внушительного роста ослиха – на ней ехала тётенька, и даже ноги у неё по земле не волочились, так, пару сантиметров не доставали. И дочка тётенькина рядом на велосипеде. Они нас чуть-чуть обогнали. Нам, чтоб попасть к машине, а тётеньке с девочкой и с Мимозой, чтоб попасть в деревню домой, надо было перейти ручей – совсем мелкий – мы его по камням переходили, а Мимозе нужно было лишь слегка замочить копытца. Когда мы подошли к ручью, Мимоза неподвижно стояла на берегу, упрямо глядя под ноги, впрочем, иногда вскидывала голову и мельком взглядывала на тётеньку, которая пыталась её уговорить зайти в воду. Я предложила Мимозе морковку, которая в тот раз у нас с собой в виде исключения была – она гордо от неё отказалась – «не продаюсь я за морковки». Тётенька то нежно её уговаривала, то кричала на неё – Мимоза была неколебима. И тётенька обречённо сказала – до моста километров пятнадцать...

Мы  ушли – Бегемот предложил увести поскорей Нюшу, чтоб Нюша, и так отличавшаяся завидным упрямством, не набралась лишних дурных манер...

***
Однажды в лесу Рамбуйе мы повстречались с коровами – нет, с настоящими африканскими буйволами. Нас было пятеро – Васька, Нюша, которую он взял на поводок, моя французская подруга Сильви, Бегемот и я. Мы мирно шли по просторному буковому лесу – и вдруг увидели где-то далеко на нашей же дорожке двух коров, идущих нам навстречу. Мы не сразу осознали что это как-то странно – в лесу Рамбуйе до сих пор коров мы не встречали – под Парижем их много, но они пасутся в полях за загородками, а не бродят по лесу. Пожали плечами и продолжили свой путь. Коровы приближались – и вдруг нам стало ясно, что это не совсем коровы – что у этих зверей длиннющие растопыренные рога.  Они подошли – сначала им попался Бегемот, потом я – мы оба стояли на краю дороги, не шелохнувшись – и они по очереди  нас обнюхали. Протянули прекрасные тёплые носищи, подышали почти в ухо – вздохнули и отошли огорчённо. Васька же страшно нас напугал, замахав на них спортивной палкой, с которой он ходил по лесу, – он решил так защитить не проронившую ни слова Нюшу. Сильви выглядывала из-за большого бука, за который полуспряталась. Откуда, ну откуда в лесу Рамбуйе африканские буйволы?!

Ответ мы получили через неделю, когда увидели наших знакомцев за загородкой – они тянули к нам нежные носы – и на этот раз у нас были с собой яблоки! Как же они были благодарны – не яблоки, конечно, дороги, а внимание...

Вот вам черта 21 века:
Зверь не шарахается от человека!
У городов появились заботы:
В Лондоне лисы, в Нью-Йорке еноты.

Есть кенгуру под Парижем. Однако
Он удостоен дорожного знака:
Вон треугольник, на нём силуэт:
Крошку за лапу ведёт кенгуриха!
20 кэмэ тут, а выше – запрет!
Хватит, ребята, не ездите лихо!
Скорость снижай, и для тех кенгурей
Не забывай запасти сухарей!

В лес Рамбуйе ты собрался? Постой:
Буйволам яблочек взял бы с собой.
Хитрые нутрии просят морковки –
Выйти на пруд без морковки – неловко.
Уткам багета легко накрошить,
Только вот цаплю – ну, чем угостить?
Разве в четверг после дождичка ей
Ты накопаешь отменных червей?


Collapse )