March 16th, 2015

Алексей Герман младший, "Бумажный солдат"

Мне понравилось куда больше, чем я ожидала. Сначала, пока смотришь, возникают всякие возражения, которые времени касаются – тут 61 год, полёт Гагарина. А портрет Хемингуэя на стене – это тогда, или на несколько лет позже? Окуджаву в компании поют под гитару – не рановато ли? И главное, – психологически герои из чуть-чуть более позднего времени – может, из 65-го, или даже 68-го? В 61-ом, кажется, было проще с верой в будущее – без надрыва.

Ну, так психологически и герои «Войны и мира» не из начала 19-го века, а скорей из толстовских времён.

Вряд ли Байконур, где бОльшая часть действия происходит, – это бараки в голой слякотной ранней весной степи. Наверно, там было всё огорожено, непроницаемо и побогаче...

Но довольно быстро соглашаешься, что реализм у Германа условный, фильм в значительной степени символический.
И постепенно входишь в его эстетику.

Фильм абсолютно чеховский. И чтоб уж сомнений не возникало в этом, обе героини, помогая друг другу вспомнить, наизусть шпарят последний монолог Сони – «Проживём длинный-длинный ряд дней, долгих вечеров; будем терпеливо сносить испытания, какие пошлёт нам судьба; будем трудиться для других...»

Ну да, главный герой, доктор Даня, работающий с будущими космонавтами, ведь и пытается решить для себя – стоит ли небо в алмазах потерянных по дороге жизней, – и увериться, что полёты в космосы и открывают это самое небо...

Совершенно нереалистические кадры в начале – при испытаниях с манекеном не раскрывается парашют – на земле лежит обгорелая измазанная красным кукла, сделанная так, что зритель на минуту думает, что это труп. И собака рядом воет – и почему-то на ней попонка, будто испачканная кровью.

И построено всё по-чеховски – ружьё стреляет, и не одно, – пожалуй, даже нарочито ружья стреляют.

В Москве в клинике по подготовке космонавтов приехавший с Байконура Даня катается за спиной у строгого немолодого доктора на тренировочном велосипеде. Вроде бы, доктор ничего не замечает,  Даня просто поддразнивает видящую это представление собственную жену. Только когда он заезжает за какую-то дверь, доктор её запирает.

А потом, накануне того дня, когда полетит Гагарин, Даня уезжает в степь на велосипеде. Всю ночь его ищут две любящие его женщины. И находят утром, но он уезжает от них. И дразня их, ездит на велосипеде вокруг сарая, – только неожиданно из-за сарая выезжает пустой велосипед. Даня гибнет от сердечного приступа. И взлетает ракета.

А перед тем, в середине фильма, под Москвой на даче «ненастоящий» сердечный приступ случается у даниного приятеля, и тот вламывается в комнату к Дане с женой ночью. Эти стреляющие ружья нарочиты – Герман снимает символический фильм!

И Окуджава вплетён в ткань почти демонстративно – Даня – бумажный солдат – но этой песни как раз не поют – вместо неё «надежда, я вернусь тогда, когда трубач отбой сыграет...» Погибшие в лагере родители Дани – отец грузин – это опять из Окуджавы – да и сам Даня вышел из окуджавской прозы...

Казах в степи у железной дороги – рельсов в пустоте – продаёт портрет Сталина – улыбающийся хищный портрет...

Эпилог фильма – нету неба в алмазах… Всё та же подмосковная дача, та же компания, но Даня умер десять лет назад, один из друзей покончил с собой, другой собирается эмигрировать. И только что погиб Гагарин – бессмысленно случайно... А вместо неба в алмазах тот Чехов, который в рассказе «Три года» – с жизнью, которую надо как-то жить – ещё три года, ещё тридцать три года...

И самым человеческим – две женщины, любящие Даню, – жена и девчонка из Байконура – дочка сосланной в Казахстан матери. После смерти Дани они остались вдвоём, вместе живут в Москве...

И ещё одно – пейзаж. Эта плоская степь с остатками снега сначала кажется воплощением невыносимого уродства, и эти рельсы в степи, и поезд среди необъятного ничего – испанское nada – ничто...

А потом вдруг этот пейзаж проникает под рёбра, захватывает, и когда Даня едет через степь на велосипеде – по воде – тающему снегу – не можешь оторваться...

И чувствуешь ветер, глядя, как катятся зелёные вагоны...