November 2nd, 2015

(no subject)

Осень загребущая – листья, шурша, загребаются ногами, и тепло, будто застыло на минуту время – под стеклянным колпаком, и едешь среди пёстро-ржавых холмов на ферму за яблоками, смотришь на тихих коров, огромными камнями лежащих в траве, и свет твёрдой субстанцией заполняет это ограниченное собственным глазом пространство. И хоть знаешь, что вот-вот потухнет, и когда на обратном пути почти что вдруг серая мятая невнятность сменяет упругий свет, ты к этому вполне готов, и к зиме готов, – только пожимаешь плечами – отплываешь ещё от одного дня, от рыжих тыкв и крепких яблок, от октября в ноябрь, полями, холмами, лесом отплыва…

(no subject)

Предыдущее

Про Михайловых, про Пруста, про фонетику, про Бегемота, про Балашова, про сэра Ланцелота и сэра Гавейна, про электронную почту, про Брынцаловскую дачу, про взрывы в Париже, про футбол, про работу…

Я никогда не помню, что когда было. Пляшу от печки, от одной из нескольких печек, которые всё ж есть у меня в голове.

Вот и рылась в фотках – какой же год? 2006-ой? 2007-ой? Помню – неранняя осень. Ноябрь? Нашла. Втроём – Михайловы и Васька, – день был нехолодный, у Васьки дождёвка расстёгнута, Михайлов в плаще с беретиком. Зелёная трава, полуоблетевшие липы. 2006-ой. Неужели это последний их приезд?

Мы отправились смотреть на какой-то связанный с Прустом дом. В пригороде. Даже не помню, с какой стороны от Парижа. Точно не с нашей юго-западной. Для Михайлова Пруст был из главных и любимых, книгу он о нём тогда писал. Для меня у Пруста – клочки, цитаты, без которых непредставимо, но не сплошная ткань повествования – очень уж временами раздражает внимание к себе мальчика-ипохондрика, да и подробнейшее описание буржуазной, заполненной пыльными предметами, рифмующейся со словом будуар, жизни.

Пруст в том доме не жил – только лишь гостевал. Увидели мы поместье постройки 18-го века, в краснокирпичном стиле площади Вогезов. Дом в глубине закрытого парка – мы глядели на него через решётку. То прекращался, то опять мелко сеял ненастойчивый дождик. Потом солнце выглянуло. Ручеёк с чёрной водой под платанами очень был слышен в ноябрьской разреженности.

Посидели на скамейке и отправились домой, обгоняя сумерки. По дороге заехали в нашу Медонскую обсерваторию, откуда сверху видно много Парижа – и золотая голова Инвалидов, и Сакрэ Кёр. Там в лужах отражались зажжённые окна, печально уходили в глубину, в зеркальный мир.

И вот – всех их троих нету, а я гляжу на фотку. 21 октября умерла Татьяна Михайловна Николаева – последние годы она просила звать её Таней. Когда-то игра была такая в почтенных – Андрей Дмитрич Михайлов, её муж, звал Ваську Василий Палычем, и Васька его – Андрей Дмитричем – эдакие подростковые игры во взрослых.

Я гляжу на фотку – вижу вечно юного Ваську с развевающейся гривой, осанистую сощурившуюся Таню, солнце, небось, выглянуло, Михайлова с постоянной иронией на губах – в вечном в парижских наездах плаще и беретике.

Я кожей помню тот день, моё лёгкое беспокойство – по ерунде, фигне бессмысленной – ну, вот про то, где подождать их в машине у метро – они, когда вдвоём приезжали, всегда жили примерно в одном и том же месте – в квартирке, которую французская академия наук им находила возле Port royal, и им удобно было приезжать на метро на станцию Corentin Celton, до которой и нам просто и близко. Мы всегда их там подбирали, только когда-то там легко на площади было приткнуться, а потом площадь пешеходной сделали, приходилось останавливаться не доезжая.

Collapse )