May 23rd, 2016

В пятницу, – не сегодня, не под дождём...

Какая-то пара-тройка градусов – из 15 делается 18 – и в  пахнущем травяным смешеньем  тепле поводишь носом, встряхиваешься мокрой собакой, и выйдя с работы слышишь, как шурша  лето катится по траве, и запах моря догоняет в Париже, вмешиваясь в запах акаций и жасмина, и выхлопных газов.

Облака огромными горами, «закинутые в небо камни», – когда-то я пыталась понять, почему я не люблю Нью-Йорка, чем мне мешают тесностоящие небоскрёбы,  почему по старым городам я могу ходить днями и по лесу могу, а в Нью-Йорке задние лапы быстро начинают заплетаться, – а всё дело в том, что в Нью-Йорке я ходила всегда, вытягивая вверх шею в зажатости высоченными домами на по отношению к их высоте нешироким улицам, – и до облаков не дотянуться.

По утрам я стараюсь не пропустить из момент, когда автобус взбирается на холм и выкатывается на край склона – и Париж внизу, и облака во всех окнах – стремянку поставить и посвистывая на небо залезть – что нам помеха?

Когда мы с Таней на пруду проходим мимо зарослей громадных лопухов, я ей говорю, что это чрезвычайно странно, что не выходит нам навстречу настоящий эльф, не придуманный Толкином, а из того племени,  из которого тот, что на Дюймовочке женился, – а ещё б лучше лягушку в короне наконец повстречать.

Вечером из автобуса надо не пропустить деревянную лошадку в углу застеклённого балкона – глядит она на весёлый месяц май – розы, пионы, жасмин качаются в акациевых сладких волнах, наверняка и лошадка радуется, что не зима у неё под балконом.

Знаки, отсылки, цитаты – даже клумба с геранью аккуратной пирамидкой возле пригородной церкви – впервые увиденная умытая в букольках Швейцария маленьких городков.

Самоповторяемость – старинный календарь, тема и вариации,  – невозможность смерти.

Иногда вспоминаешь каких-то очень дальних мертвецов – так ясно их видишь – вот сидим мы с Ксавье за ланчем, а сколько-то лет назад сидели тут как-то раз втроём, ещё и с Жаком, новый курс математики обсуждали. Ели-пили-болтали. А потом Жак взял да умер, – болел-болел и умер. А мог бы сегодня зайти, спросить, как тут без него...

Профессор по истории магии Бинс умер прямо на лекции – и не заметил, так и продолжал лекцию читать.

А когда с Таней гуляем мы по лесу – Васька с Катей выходят из-за кустов. Таня Кати несколько пугается – штрудель-яблочный пирог – фитюлька в сравнении с ньюфом, и трусоват наш Ваня бедный. Катя, впрочем, проявляет великодушие.

А Нюша, Нюша, конечно же, катается на спине по палым листьям, ухмыляясь во всю пасть и не даваясь на поводок. Сирень всё цветёт – упорная в этом году. И пять лепестков где-то не мне упрятаны. И не умею я свистеть в свистульки из стручков жёлтой северной акации – не пахучей, но с вкусными стручками.

А как-то под ливнем, раздевшись, шли с Чёртова озера – круглой чашки с чёрной водой, песчаным берегом, срывавшимся вниз, с обрыва под соснами. Шли и орали песни, мама дирижировала.

На веранде с цветными стёклами, нагретой солнцем на просвет в прохладный день ленинградского лета чистили мы грибы. В посёлке Большая Ижора. От Ораниенбаума на маленьком поездочке, его зелёный паровозик тащил,  сколько-то там остановок. Чистили и пели с мамой-запевалой «я по-русски турист, и по-французски турист...», не ведая, что через какие-то тридцать лет слово полностью поменяет смысл.

Горький вкус тополиного тонкого прутика на губах.


Лето, раннее лето, берёзы гнутся под тёплым ветром, скачет сорока по трамвайным рельсам, проложенным по траве...

Ауууууууу!