October 14th, 2016

(no subject)

Я очень не люблю когда переводят время, и по вечерам становится рывком совсем темно. Но в октябре, по летнему времени, по утрам просыпаться трудней, чем в сентябре, что уж тут.

И даже когда не надо рано, когда едешь в девять по пробочной улице и удивляешься, что стада машин мирно бредут к водопою, – редко кто кого пихнёт или укусит, – светло, конечно, но в пасмурный день в воздухе ещё какая–то ночная тёмная память, и велосипеды навстречу с фонариками на руле.

Иногда автобус протискивается в тесную улицу, где слонам не место, где розы из палисадников лезут между прутьями оград.

Вот на такой улице из окна я увидела старика с котовьей переноской. Он шёл медленно, – седой, сутулый – он явно перешёл уже ту границу, за которой кончается беготня за автобусами, горные прогулки и прочие радости, требующие рывка, мощного усилия. Где та граница? Живёт человек и вдруг чего-то не может? Таня Бен как-то сказала, что старость – это болезни, выздоровел – и опять молодой...

Жизнь вообще чудовищно несправедлива, потому что плохо кончается, но если б люди исчезали полными сил – вдруг – рраз, и растаял как волшебница Бастинда, на которую вылили ведро воды – ушёл паром – и никаких хлопот, всё ж было б справедливей.

Мой автобус стоял, ждал чтоб встречный автобус повернул, заполнив собой улицу. На углу ветеринарная клиника, – конечно, старик туда и направлялся. Вот уже и кота в переноске я сумела разглядеть – вроде довольный кот усатый – сидел, на мир глядел. Авось, не по болезни в клинику шёл, а на прививку, или на осмотр.

Мы тронулись, когда старик стал медленно подниматься на крыльцо по ступеням.

Въехали на тоговую улицу Кламара,  и мне показали, как женщина  с седой чёлкой, с багетом подмышкой и с бумажным мешочком в руке, тем, в который заклыдывают в булочных круассаны, нажимает кнопки кодового замка, чтоб войти в подъезд. Я порадовалась за неё, что круассанов в её мешочке явно два, потом полюбовалась на студенческого вида мальчишку, уткнувшись в планшет переходящего улицу,.

По Брассансу Кламарский лес – мирная парковая роща, а наш Медонский – дебри, чащоба. Васька вечно это вспоминал.

Граница между соседними лесами не очень определённая, а по пути из Кламара в Медон через лес запросто удаётся не туда повернуть, хоть сто раз ходи, – Леший путает.