October 23rd, 2016

(no subject)

Мама часто плакала в филармонии, а на Шестой Чайковского всегда.

Пару дней назад я подумала, что я её от начала до конца очень давно не слышала. Куски-то часто по классической станции передают…

Сначала нашёлся ютюб с Гергиевым. И с оркестром Мариинки. И, при том, что обычно Гергиев мне нравится, тут было что-то совсем не то, какой-то пустой, не заполняющий пространство звук, и одинокий духовой голос не был отделен, не притягивал, не вовлекал в разговор.

У мамы был дирижёр безоговорочно любимый – Мравинский.

Я предложила Бегемоту поискать Шестую у него. Сразу нашёлся ютюб. Только, конечно, без столь любимых мной видео, позволяющих смотреть на руки. Тогда ведь если снимали, так на киноплёнку, только общий вид. На найденном – просто оказалась картинка – неподвижное небо с облаками.

Мравинский с первым составом ленинградской филармонии. Мы правильно не стали дослушивать Гергиева. У Мравинского было то попадание, когда с музыкой возникает личный разговор, связь. Недаром мама плакала.

Я вспомнила, что первую скрипку в первом составе звали Либерманом, был он седой в очках. Кажется, уехал ещё до нас.
Гардеробщицы в Большом зале никогда не давали номерков – эдакий знак причастности, всех-то они знали.

И туфли надо было брать в мешочке – хоть мы и бывали в Большом зале очень часто, иногда раз в неделю получалось – праздник был. Мама злилась, что папа не хотел выходить из дому сильно заранее, говорила, что пусть он догоняет, она не любит бежать, пойдёт сама на автобус.

А эрделиха Власта знала, что когда прилично одеваются, дык не в лес гулять, а в филармонию, и ей с этого никакого проку.
 

(no subject)

«Арлекинада осенних лесов», и лошади надели попоны.

Утром, отнюдь не ранним, незадолго до полудня, туман был такой, что на лугах лошади возникали из ниоткуда, когда мы проезжали мимо них по крошечной дорожке.

А там, где чуть прозрачней туман, – на краю поля то ли лошади, то ли коровы, а может, попросту огромные валуны.

Красный дикий виноград крадётся по каменным стенам подпарижских деревень.

И вороны сидят на голых пашнях.

Казалось бы, после мощных коротких дождей грибы должны были вырасти – ан нет, меньше чем во все прошлые субботы – только на жарёху подберёзовики с маслятами, да один красавец-красный, ну и на солку всякая фигня, впрочем, включающая несколько рыжиков, но недостаточно, чтоб их отдельно солить.

Наверно, грибы послушались моего желания с ними не возиться – совершенно они не нужны. Да и вообще я больше люблю грибы собирать, чем есть, ну, только вот суп – живой лесной суп, и солёные рыжики вкуса леса.

Толпы мухоморов высыпали по обочинам тропинок – может, это были мухоморные дожди, и красные пятнистые зонтики, распялившись, падали в траву – только их собирать и на базаре продавать.

В лесу в октябре шуршат, «срываясь с веток», каштаны и жёлуди, – всё кажется, что кто-то копошится в кустах.

Ссорились сороки.

С лошадьми в лесу мы несколько раз повстречались. Таню на поводок приходилось брать, а то уж очень ей хочется с лошадьми дружить. Лошади глазами косили. Всадницы и всадники здоровались, про грибы спрашивали.

А потом раздался стук копыт за спиной. И вдруг затих. И я учуяла дыханье. Обернулась. Всадница сказала: она всегда останавливается, когда видит мешок, ей в таком морковку приносят, вот и надеется.

В мешке, увы, были только маслята с подберёзовиками.

Папоротники стоят густые медные солнцем просвеченные.

Прозрачный над камнями ручей всё говорит-разговаривает, речь его не сливается с шуршаньем листьев и желудей. И Таня оборачивается на падающие листья – нет, не мячики с неба летят.

Осень дана, чтоб ездить по тихим пустым дорогам, чтоб глядеть на лошадей в попонах, чтоб бояться зимы, чтоб проглядывать глаза, пытаясь увидеть в пестроте листьев грибы.

Дана, да и весь сказ – чтоб любить, как впрочем, и все остальные времена года, даже зима ненавистная для этого дана.