November 1st, 2016

(no subject)

У меня огромный офис – когда-то там помещались три человека, и даже аспиранту столик подставляли, а теперь я одна – истинная буржуинка.

Мой стол с креслом у самого окна, на другом конце длинной комнаты ещё один стол с компом – там работают всякие приходящие преподы математики-информатики, – посредине круглый стол, возле него гуляет штук десять стульев, несколько загромождающих помещение, – за круглым столом мы со студентами помещаемся, или с преподами. Ну, ещё есть доска, столик с чайником и кофейной машиной, книжная полка и полупустой шкаф, где хранится кое-какая провизия, и купальник с полотенцем после бассейна я там сушу.

Оснований на такой огромный офис у меня никаких, но так получилось, но основания на отдельный офис есть, – всё ж собрания со студентами, разговоры с преподами, – всё это часто. Ну, и так вышло, что именно этот офис освободился, на отшибе, среди студенческих лабораторий, и мне его предложили. А я, с условием, что несмотря на размер, он мне одной, – милостиво согласилась. И теперь он мой – уже четвёртый год. И официально именуется «учительская бис» – математикам с информатиками.

Естественно, его размеры и пристойная кофейная машина способствуют тому, что в моём офисе немножко клуб – народ заходит попиздеть по делу и без дела.

Недавно мы с Софи за круглым столом завтракали под болтовню о том - о сём, и в частности о том, как через всех нас проходит история, и как мы забываем вовремя расспрашивать, и как теряется-уходит в песок, бьёшься потом в эту полную невозможность узнать.

У Софи этим летом умерли бабушка и очень близкая ей бабушкина сестра – обеим за 90 было, обе жили в вандейских деревнях.

Ну, и как всегда вопрос на вопросе…

И обрывки рассказов.

Софи по происхождению из вандейских крестьян, из тех самых когда-тошних шуанов, восстававших против французской революции. Из очень  когда-то католических  мест.

В начале двадцатого века в большой крестьянской семье две девочки вышли замуж за евреев (поколение её прабабушек-прадедушек), для чего перешли в еврейство. Эти евреи в семье славились добрым нравом и отличным чувством юмора, один был у них недостаток, – ни в какого бога никто там не верил и ни в какую синагогу не ходил, так что две хорошие католические девочки не религию поменяли, а попросту в атеизм ушли, и по этому поводу иногда в семье сто лет назад вздыхали. Во всяком случае, в таком виде эта история дошла до Софи.

Дедушка влюбился в бабушку во время второй мировой войны, совсем они были юные. Оба из фермерских семей. Пошёл дедушка свататься, как приличный, а отец невесты и говорит: ты вот за родину повоюй прежде, чем жениться. И так дедушка попал в Сопротивление.

Был ещё дядя-фармацевт, который раненым из Сопротивления развозил по деревням медикаменты.

Бабушка не получила никакого образования и ужасно всю жизнь этого стеснялась, скрывала, вела себя, как деревенская дама. Когда она умерла, стали разгребать содержимое дома – на полках книги – классика перемешана с какими-то дурацкими книжками.

А ещё бабушка всегда ходила с одной и той же сумочкой, а в шкафу сумочек оказалось ровно сто штук.

По-моему, эта бабушка-дама с сотней сумок и любовными романами на полке рядом с Расином, – прямо из Пруста вышла.

Мальчишки Софи – полувьетнамцы с  вьетнамской фамилией, – зовут их Грегуар и Мартен.  Их бабушка-дедушка с папиной стороны приехали из Вьетнама в юности.

Трёхлетний Мартен после вандейских каникул, где открываешь калитку тёткиного дома, где они летом живут, и выходишь на огромный песчаный пляж, совершенно одичал – не хотел носить ботинок – летом босиком – и писать не хотел в унитаз – летом-то под деревом.

А девятилетний Грегуар сейчас у вандейских бабушки-дедушки на коротких каникулахах, и они с дедом каждый день отправляются на ловлю креветок.

Что тут скажешь – открыть калитку, она, конечно, тонким голосом скрипнет, босиком по холодному песку – но что поделаешь, приходится надевать кроссовки и идти в лес в этот срединедельный выходной – в лес, пахнущий винной пробкой.