December 23rd, 2016

(no subject)

Предыдущее

Про КАзака, про Нюшу, про деревню Мух, про девку в красном, про Амстердам, про бассета и бультерьера, про антверпенских блядей.

В июне 92-го мы с Васькой отправились в гости к довольно знаменитому немецкому слависту Вольфгангу Казаку – с ударением в фамилии на первом слоге, автору книжки «Лексикон» – в некотором смысле энциклопедии советской литературы, в которую попали как вполне признанные в Союзе писатели, так и запрещённые.

Казак пригласил Ваську провести семинар по Виктору Сосноре в Кёльнском университете, а потом ещё на встречу со славистами у себя дома.

Как раз в тот год Казак был по возрасту отправлен на пенсию.

Он, естественно, очень тяжело это переживал. Причём в Германии крайне жёстко отправка на пенсию организована. За Казаком не сохранили рабочего кабинета. И он растерянно и с повизгивающим истерическим смехом рассказал нам, как почти год назад он вернулся с летних каникул, как обнаружил у себя в кабинете нового зав. кафедрой, а всё своё имущество нашёл за дверью, аккуратно сложенным в ящики.

Казак очень хорошо говорил по-русски, но с сильным интонационным акцентом. Почему-то особенно эта интонационная неточность была слышна, когда он иронизируя сказал нам, что небось, новый зав. кафедрой уверен, что от того, что он переехал в его казаковский кабинет, к нему перейдёт и вся казаковская слава. Звучало это по-немецки резко и одновременно очень жалостливо.

Жил Казак в деревне Мух под Кёльном. Мы, как водится, отправились туда втроём с Нюшей.

Казак не слишком был доволен тем, что его посетит собака, и сказал, что ночевать ей придётся в машине. Мы особо не огорчились – Нюша прекрасно себя в машине чувствовала, и в поездках очень часто в ней и ночевала.

Нас определили на постой в отдельный домик, где жена Казака, его бывшая аспирантка, бросив славистику, проводила курсы по какой-то религиозной медитации.

Наутро вместе с Вольфгангом мы поехали в Кёльн в университет.

На семинаре по Сосноре Васька был слишком резок и откровенен в своих точках зрения, с которыми я была полностью, впрочем, согласна. Соснору мы с ним неоднократно обсуждали, и оба считали, что лучшее он написал в шестидесятые, и что в некотором роде он в них законсервировался, – и стилистически, и семантически. Казак остался, по-моему, не очень доволен недостаточным пиететом по отношению к поэту, которого, как выяснилось, он очень любил.

В основном, пришедшие послушать Ваську были с родным русским – кажется, много было свежеприехавших в Германию.
После семинара мы вернулись в деревню и долго болтали с Вольфгангом и его женой.

По инициативе их десятилетнего сына они в Африке усыновили мальчишку. Сын их в школе услышал о программе, по которой можно взять на попечение ребёнка – платить очень небольшие деньги за то, чтоб тот ходил в школу, получать в конце года его табель, ездить навещать. Когда они в первый раз приехали, мальчик, примерно ровесник их сына, их сильно зацепил, показался затерянным и несчастливым.

Через год Казаки поехали в Африку опять. Сын умолил их взять мальчишку. Я не помню, был ли он сиротой, или просто жившие в нищете родители захотели отдать его в лучшее будущее...

Второй день в Мухе оказался страшно жарким, и с утра, пока мы завтракали, мы затащили Нюшу в дом, потому как оставлять её в машине даже с полностью открытыми окнами было страшно.

Как потом выяснилось, мы совершили недопустимый faux pas. После осквернения собачьим присутствием молельный дом надо было не просто мыть, а производить какие-то магические пассы, – типа освящать. Казак очень сильно рассердился, еле сдержался, чтоб не наорать на нас как следует.

Домашний семинар был вечером, и после завтрака мы отправились с Нюшей в соседний лес. С балкона на нас с завистью смотрел чёрный мальчишка, которому было очень трудно усидеть на месте, а приходилось жить под сурдинку в этом чопорном доме. Двигаться полагалось с достоинством, неспешно. Казалось, мальчишка всё время сдерживается, чтоб не носиться, не кричать, – ему страшно хотелось поиграть с собакой, но очевидным образом в доме это не приветствовалось. Ему только разрешили выйти на улицу, погладить Нюшу под взглядом Казаковской жены. Потом она повела его мыть руки.

Деревня под ярким солнцем поразила нас тишиной, – будто уснувшее королевство. По пустым улицам не шлялись кошки, не сидели на заборах. Ни одной собаки мы не увидели и не услышали.

Лес оказался тоже очень ухоженным, подстать, – с посыпанными песком дорожками, лесопарк с табличками с названиями на деревьях.

Мы чуть не опоздали к обеду, почти сразу после нашего возвращения прозвучал гонг. Все собрались за столом. Казак прочёл молитву. Надо сказать, что ни до, ни после в доме, где на обед сзывают гонгом и перед едой молятся, я не бывала.
Естественно, за обедом я боялась, что мы с Васькой будем есть не как культурные люди (Васька хотя бы, будучи левшой по рождению, умел держать вилку в левой, а мне, чтоб чего-нибудь отрезать, приходится вилку класть, – левой я в рот не попаду), а как натуральные свиньи из свинюшника, куда Васькина бабушка хотела когда-то отправить его на воспитание.
Вечером собрались люди – в основном, аспиранты-слависты.

Народу было довольно много.

Поразила нас, как агрессивны были только-что-из-России люди к ближнему прошлому – не к советской власти, а к литераторам. Все, или почти все, что-то писали, каждому нужно было место под солнцем и ступенька в иерархии. Толкаться локтями было естественным рефлексом.

Особенно агрессивно наскакивала одна девочка в ярко-красном платье, она всё сбрасывала Бродского с парохода современности, объясняя, что их поколению он решительно не нужен, не интересен. Ну, впрочем, всё это было не ново. Я отлично помнила, как лениградские представители «второй культуры» после отъезда Бродского боролись за звание первого пиита города Петербурга.

Было девчонке в красном платье, да и всем этим ребятам, лет по 25, наверно.

Потом мы с Васькой иногда эту девчонку вспоминали. Как её зовут забыли, и у Васьки она шла под кодовым названием «девка в красном».

Удивительно, конечно, что сейчас ей, как и прочим присутствовашим «молодым», под пятьдесят.

Впрочем, все разговоры о течении времени и изменении в этом неустнанном течении личного возраста участников довольно бессмысленные – одновременно сосуществуют разные миры, и то и дело говорят нам «ку-ку», то из-под маленькой ёлочки в углу булочной, мигнувшей лампочкой из-за витринного стекла, то просто вдруг соткавшимся из воздуха маминым серо-голубым шерстяным беретом.

Collapse )