September 6th, 2020

(no subject)

Черепаха так и сидит на коряге, с берега пруда вытянувшейся в воду, с июня сидит, и лапку чёрную балетно отставила. Сверкает лаковым панцирем. Правда, на соседней коряге появилась ещё одна, но её мы быстро спугнули. Заметив нас с Таней, а скорей, услышав, как мы травой шуршим, шлёпнулась она в воду. Всплеск, круги, ­– и тихо.

Вот бы Ваське тема для стиха была – та же черепаха, или другая? Что происходит в обжитом нами пространстве, пока нас нет. Какие без нас резвятся мыши?

Черепаха ж нам не представлялась: Мадлен, или, может быть, Аньес. А имя – это очень важно – назвать по именам, – отличить, выделить. Самое важное было дело у Адама.

Имя – выход из толпы, из группы, из безымянных статистов.
Есть детская фотка, где и родители не знали, я там, или Машка. Девочка лет полутора в китайском шерстяном костюме, который, как водится, сначала на меня напяливали, потом на Машку, а дальше, небось, тоже кому-нибудь отдали.

Смотришь на детские фотки собственные – и ведь даже, когда знаешь – я, я – а что это значит? Разве ж вспомнить, о чём тогда думал? Погромыхивают в картонной коробке, когда встряхиваешь её, носы, хвосты. Я?

А сейчас, глядя даже в самое доброе зеркало, – разве я?

И в каждом месте, куда врастаешь, – я ­– а потом отрываешься, ­– и вдруг тебя уже нет среди пробковых дубов над морем, где мы посадили оливу, обратившуюся неизвестным пока кустом – ещё не цветущей мимозой?

Я – эта вот коробка – потряси – выскочит одно, другое – хоть запах брезентовой палатки под дождём, хоть елового лапника, который под дно её подкладывали, хоть разноцветные искры, когда в Большом зале глядишь, прижмуриваясь, на люстру.

Мы с Васькой и с Нюшей, мы с Васькой и с Катей – что схватить из коробки – травку «Утешение жизни» – Карлику Носу с «утешением желудка» попроще было».

Стучит на стыках зелёный вагон, а выйдешь на площадку, высунешься – время в ушах свистит… А утешает – пространство – сосны вечером на закате, бретонский пляж, Среди-Земное море, не перечислишь всего…