December 16th, 2020

(no subject)

Неподалёку от нас по дороге в Турдэг есть довольно большой участок земли без всякого на нём дома – за старыми железными воротами, за сетчатым забором. Участок делится на две части, точней, на две рощи – оливковую и дубовую, из молодых дубков.

Мы всё удивлялись растрёпанности этого огороженного куска земли, – оливки вот не собраны. У соседей разве что отдельные ягодки на ветках висят, а тут деревья усыпаны – зелёными, в основном, оливками, но кое-где чёрные, созревшие, на той же ветке.

Я, проходя мимо, вечно вспоминала «только не сжата полоска одна, грустную думу наводит она». И удивлялась толпе молодых дубков за забором. Что они там делают?

И вот сегодня старые кривые ворота оказались распахнуты настежь. На участке стояла машина, а чуть поодаль возле дубовой рощицы человек с собакой. Вдруг собака бросилась под дуб и начала остервенело рыть, взбрасывая вверх комья земли. Собачий человек вместо того, чтоб сказать своему зверю, что всё ж собака не свинья и не крот, как я Тане говорю, с некоторым трудом наклонился, потом на корточки присел – не так ему это было просто – кряжистому, немолодому. Ну, ещё до того, как он полез в вырытую яму, всё стало ясно – трюфели! Собака, белая овечка – бедлингтон-терьер –выучена трюфели искать, и дубовая роща на участке для этого – для трюфелей. Как раз недавно Франсуа нам рассказывал, что нынче умеют подсаживать трюфели под дубы. Франсуа – провансальский патриот – утверждает, что в Провансе трюфелей побольше будет, чем в Дордони.

Вытащенный из ямки под дубом трюфель издали было, конечно, не разглядеть – мужик спрятал его в карман изгвазданной защитного цвета куртки. А из другого кармана вынул заслуженное собачье награжденье.

***
Неделю назад Франсуа накормил нас провансальским ужином. Сначала оливки всех видов и мастей, помидорная икра, невероятно вкусная. На мои слова до того, как я её попробовала, такая же ли она, как итальянская, Франсуа тут же возразил – нет, она провансальская, травы всюду разные. Оливковая икра из чёрных оливок тоже на столе была, конечно. Потом омлет с трюфелями, причём трюфелей в этом омлете было по-настоящему много, я их впервые распробовала. После омлета я решила, что мы теперь приступим к испечённому мной вроде-как-штруделю. Но оказалось, что омлет, оливки и прочее – закуска – главное блюдо впереди.

Когда по свежим следам я рассказывала про провансальский ужин Гастерее, она воскликнула, – «ну, не pieds et paquets всё-таки!» – они самые – бараньи ножки с бараньими потрохами. Очень ироничный Франсуа глянул на нас и сказал, что надеется, что мы потроха едим – хотелось ему нас угостить самым что ни на есть древним провансальским блюдом. Я очень неуверенно сказала, что один раз в жизни их ела, – сто лет назад на флорентийском рынке – они были очень горячие и очень наперченные, а на улице был ледяной декабрь.

В общем, страшно мне стало – я вспомнила Херриота, как ему пришлось есть несъедобное для него сало, чтоб не обидеть крестьян, у которых он лечил корову. И как он это сало намазывал острейшим чатни, чтоб забить мерзостный вкус жира. Но удивительным образом бараньи лапки и пакетики из потрохов в помидорном соусе оказались совершенно съедобными – не вонючими – кто бы мог подумать!

Ну, дальше были сыры – видов десять, и только после сыров до моего штруделя очередь дошла.

Запивали мы всё это вперемежку розовым и красным. И Франсуа приговаривал, что это прекрасное розовое пить надо в мае. Дело в том, что в вино для того, чтоб оно хранилось, добавляют сульфиты, а это розовое без них. Поэтому время расцвета у такого бессульфитного вина совсем короткое. Франсуа утверждает, что он по вкусу чувствует присутствие сульфитов, и что они ему мешают. Любопытно, кстати, что виноград тут не делится на винный и столовый. И провансальское розовое из того самого винограда, который Франсуа нам приносит, и который на многих виноградниках недособран.

Завершилось гортанобесие мирабелевым самогоном – eau-de-vie, 53-х градусной совершенно прозрачной хренью с очень фруктовым вкусом. Мирабелевку ему поставляют кузены, которые хозяйствуют в Лотарингии. Его мама из Лотарингии, дед там держал молочную ферму.

Мама выучилась на фармацевта, купила в Турдэге аптеку (не слишком было дорого это в пятидесятых, даже от дедушкиной помощи она гордо отказалась), потом вышла замуж за его отца, который тогда в Провансе гидростанции строил. Потом уехали они в Париж, но через несколько лет вернулись, и мама в своей аптеке в общей сложности проработала сорок лет. И когда в десять лет Франсуа сказал, что будет крестьянином, в ответ он услышал: будь кем хочешь, но изволь получить образование. Ну, он и выучился в марсельской очень даже известной инженерной агрономической школе.

Удивительным образом после смеси вин, запитой самогонкой, головы у нас наутро не болели, работалось совершенно нормально.

***
Утром в перерыве между занятиями и совещаниями я сходила в Турдэг за хлебом и ёлочными шариками. В Рождество мы тут будем, а дальше, увы, 26-го придётся уехать – к Франсуа приезжают ещё одни завсегдатаи – как и мы собирались весной, но карантин, – перенесли на зимние каникулы.

В Турдэге разного роста ёлки и туи слегка украшены дождиком, и шарики покачиваются на ветках. Очень славный рынок на главной площади – из не местного –апельсины из Португалии и лисички из Пиренеев. А вчера в овощном магазине я видела рыжики – любимый местный гриб, едят его с оливковым маслом, и называется он по-местному sanguin – кровавый.

***
Я получила ответ, откуда здесь столько людей говорит с парижским прононсом – тут в соседней деревне большой исследовательский центр комитета по атомной энергии. По словам Франсуа 3000 человек в общей сложности там работает. Ну, и собственно родной Сезанновский город Экс километрах в сорока, наверно. А там много всякого-разного.

***
Надо решить, кого вместо ёлки шариками украсить – то ли розмарин, то ли ветку оливы, то ли усыпанные красными и рыжими ягодами ветки пираканты. А можно поставить в вазу смесь – ветку розмарина, ветку оливы и пару веток пираканты.

Шарики простенькие, маленькие, из папье-маше, вручную раскрашенные...