mbla (mbla) wrote,
mbla
mbla

Генна Сосонко. «Мои показания»

Международный гроссмейстер, уехал в начале семидесятых, ему было тогда около тридцати, живёт в Голландии, капитан голландской шахматной команды.

Из самых мне интересных воспоминаний.

Это при том, что в шахматах я не понимаю ничего, пожалуй, и как кто ходит, знаю без полной уверенности.

Я в любых мемуарах ловлю – цвет трамваев, какая была погода, лужи, дачные поезда...

Когда нет границы между воспоминаниями и просто книгой. Какая мне разница, что «До свидания, мальчики» – художественный текст, имеющий право на выдумку – это ведь память, а что же ещё?

Выдумка-правда – какая по сути разница, кто что сказал – если пахнет сиренью и пылью, и дождь, и тоска о том, что было-было-было – и вот за минуту прошло.

По сюжету Сосонко – о людях и о шахматах, о людях в шахматах.

О времени. Наверно, не очень важно, какой именно срез людей берёшь, через любой – в хороших воспоминаниях герой – время.

Книга о шахматах 20-го века. То есть о людях 20-века. Большая часть новелл о людях, проживавших в 20-ом веке на всей земли одной шестой. А значит, ещё и о взаимоотношениях с властью.

Но есть и другие, из остальных пяти частей – и общее у всех героев этой книги – выбранный вид интеллектуальной активности, способ существования.

Если человек пишет о шахматистах, об учёных, о художниках, о писателях – в чём будет разница между выбором такого рода слоя и книгой о встреченных людях с разного рода занятиями – в степени поглощённости героев, в том, насколько человек определяется тем, что он делает, насколько неотрывен он от деятельности. Неотрывен, конечно, может быть кто угодно – шахматист, учёный, спортсмен, эсперантист, писатель, учитель, ветеринар. Наверно, разница просто в том, что есть роды деятельности, где в принципе можно работать 8 часов, а потом забывать и заниматься другим, а есть те, в которые обязательно – с головой.

Шахматы – хороший пример. Игра в бисер, интеллектуальная активность без практического выхода, чистое искусство.



Мысли по поводу...
......

А почему евреи так сильно присутствовали в шахматах и в теоретических науках?

Много поколений, в которых уважалась интеллектуальная деятельность без практического выхода, абстрактная, теоретическая, формирующая логику – изучали Талмуд, а жёны вели дом, крутились как-то – мужья и сыновья раздумывали про летающую башню и способ с ней обращения, ну и что ж, что башни не летают, а жёны жарили-парили, ругались, но уважали – дошедшее до 70-х годов – «муж главный, я решаю мелочи – ну, купить ли нам кооперативную квартиру, а муж важное – кто станет президентом США».

Наслаждение от абстрактной интеллектуальной деятельности, переданное с генами ли, с воспитанием, в котором это было не стыдно – сидеть и думать про башни в полёте.

Помню из раннего детства разочарование бабушкиного приятеля, профессора-биолога, который, уж не знаю как, попал в начале 60-х на конференцию в Израиль – там играли не в шахматы, а в футбол. А ведь это так понятно – склонность к отрешённой интеллектуальной деятельности – никак не могла быть свойственна ни людям, приплывшим на Мэйфлауэре, ни отправившимся в Палестину – тут нужны совсем другие качества.

Сейчас, после ассимиляции и размывания, эта склонность встречается у евреев по крови ничуть не чаще, чем у представителей других этносов, то есть достаточно редко, и это совершенно естественно, но в первой половине 20-го века через вырванный с мясом клапан религиозных занятий, ринулись в математику, в теор. физику, в шахматы толпы мальчиков из местечек.

.....

Лужин, вышедший в окно, видевший за границей только сапоги в отелях – утром в коридорах... У Сосонко немало таких героев.

Витолиньш спрыгнул с моста.

«Тони Майлс стал пациентом психиатрической клиники и пополнил и без того значительный список душевнобольных шахматистов.»

Наверно, это тоже естественно. И тут отличие шахмат от науки – любая, сколь угодно отвлечённая наука всё-таки имеет косвенное отношение к попытке понять, как же в самом деле устроен мир, шахматы тут приближаются к искусству, но чистое искусство – там такие ямы и буераки – и ещё одно – а что делать в такой жизни, если начинаешь играть хуже, а если совсем плохо? С возрастом – неизбежно. А в искусстве – этой жёсткой неизбежности нет. И та железная логика, в которой выйти самому, закрыть за собой дверь кажется единственным возможным решением

.....

Взаимоотношения с властью. Старый интеллигент Левенфиш, закончивший университет ещё до революции, шахматы, как внутренняя эмиграция. Глубоко советский Ботвинник. Гб-шник, глава советских шахмат Батуринский.

У Сосонко и Батуринский – не злодей. «Плохие люди выигрывают, когда их лучше узнаёшь, а хорошие теряют.»

Люди, родившиеся между 1910-ым и 1930-ым. Среди них намного меньше даже и к концу жизни понявших что-то про советскую власть, чем среди родившихся позже или раньше. А как могло быть иначе? Они не знали другого. Они были юными в юной стране, они вступали в пионеры и в комсомол, а остальной мир, все эти пять шестых – картонные злодеи, карабасы-барабасы. Чтоб понять что-нибудь потом, надо было мучиться по ночам в бессонницу от стыда, – такое дано немногим ... И опять приходят в голову «До свиданья, мальчики».

....

Сосонко очень великодушен в этой книге, твердолобо-советские, – старики в 90-х. Старики, за которыми столько потерь...

И хоть советские, хоть антисоветские – старики умирают в совсем другом времени, в том, в котором людей обыгрывают науськанные компьютеры, в том, в котором гораздо меньше места для «чистой науки», «чистых шахмат», а может быть, им только кажется, что меньше, потому что в юности и трава зеленее, и девочки красивей...

Как там в разговоре двух старых генералов: «Помнишь, когда мы в солдатах служили, нам ещё подмешивали чего-то, чтоб баб не хотелось, так вот, представляешь, через столько лет наконец подействовало...»

.......

У меня возникла симпатия ко всем героям этих мемуаров, а уж к автору...

....

Вот он пишет о Кобленце, тренере Таля.

«На исходе душного июльского дня 1968 года я стоял у входа в московскую гостиницу «Пекин», где жили тренеры, секунданты и участники матча Таль – Корчной. Накануне состоялось официальное закрытие, и позднее застолье затянулось глубоко за полночь. Неожиданно я увидел Маэстро, направляющегося в мою сторону. Он критически оглядел меня и не ответил, как всегда, на мою улыбку. «Так, - сказал он, - хорош». Вид у меня и впрямь был довольно помятый. «Хочешь знать, в чём смысл жизни?» - вдруг спросил он. Ошарашенный вопросом, я смотрел на него, ничего не отвечая. «А я тебе скажу, - продолжал он. – «Ты, наверное, думаешь: в удовольствиях, в гулянках? Так ты думаешь?» Я по-прежнему молчал, так как, признаться, даже не задумывался о жизни – этой весёлой, а главное, бесконечной субстанции. «Ты, верно, думаешь, чего это он так распаляется? Ты думаешь, конечно, успеешь ли ещё сегодня на футбол?» Я поднял голову: Маэстро читал мои мысли. Таким я его ещё никогда не видел. «А я тебе скажу – в чём. В творчестве вот в чём! – торжественно произнёс он. – Да, в творчестве, а всё остальное...» – он ещё раз смерил меня взором.»


А новелла о Яне Тиммане заканчивается историей о том, как Сосонко и Тимман ехали на чемпионат, сели после трёх-четырёх бутылок в привокзальном буфете не в тот поезд, потом пришлось брать такси...

«На Бреннерском перевале мы сделали остановку. Шофёр пошёл пить кофе, мы же подошли к обрыву. Похолодало. Уже начинало смеркаться. Всюду лежали изрезанные глубокими морщинами горы, в расщелинах здесь и там затаились маленькие рваные облака. Когда мы приехали в Мерано, было уже совсем темно.»

Как-то вот жизнь умещается этими двумя цитатами... И быстро проходит.
Tags: книжное, люди, рецензии
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 64 comments