mbla (mbla) wrote,
mbla
mbla

Category:

Дерек Уолкот

Несколько лет назад я купила в Париже книжку Дерека Уолкота « The bounty ».

Про Уолкота я тогда знала только, что он нобелевский лауреат и друг Бродского.

Взяла с полки в магазине бумажную жёлтую книжицу, открыла на середине, как всегда делаю.

Выхватила глазами строчки.



Remember childhood? Remember a faraway rain?
Yesterday I wrote a letter and tore it up. Clouds carried bits under
the hills
like gulls through the steam of the valley to Port of Spain;

.....

И другие

the long-shadowed emptiness of small roads, when a singed smell
rose
from the drizzling asphalt, the way rain hazes the chapel
of La Divina Pastora, and a life of incredible errors?


Не помню, открыла ли ещё на какой-нибудь странице, или сразу купила.

Подарила tarzanissimo на Рождество.

И на год, наверно, мы зарылись в эту книжку носами, – tarzanissimo её перевёл.

Послал письмо Уолкоту с просьбой о разрешении напечатать. Уолкот ответил, в общем, по-хамски, во всяком случае, очень обидно. Прислал письмо обратно с пометкой на нём – «обращайтесь к моим издателям».

Издателям мы писать не стали… Потом услышали, что Уолкот не даёт разрешения на то, чтоб бесплатно печататься в России. А поскольку за стихи денег не платят (скорее уж наоборот), то вопрос снимается...

В антологиях иногда что-то проскакивает (например стихи, посвящённые Бродскому, в книжке Бродского о Венеции), против этого он не возражает, но отдельную книгу выпустить нельзя.

Я не думаю, что он из жадности – даже уверена, что нет. Может быть, он не верит, что никто не сделает денег на его книжках у него за спиной, может быть, ещё что-то…

Поэт он, на наш с tarzanissimo взгляд, замечательный. Очень нам обоим родной.

И обидно, что валяются переводы в пыльном углу компьютера …

....

У нас возникла мысль напечатать их в жж. tarzanissimo будет их помещать, как когда-то книгу о Париже – подряд.


И вот моё маленькое предисловие, написанное когда-то в расчёте на двуязычную книжечку, в той же серии, что сборник Сильвии Плат в издательстве «Захаров».



Дерек Уолкотт


"На картах Карибскому морю снится Эгейское,
а Эгейскому – Карибское, где тоже полно островов. "

Дерек Уолкотт родился в 1930 году на острове Санта-Лючия в группе малых Антильских островов. Обе его бабки вели свои родословные от чёрных рабов, оба деда были белые. Отец его умер, когда Уолкотт был еще очень маленьким.
Языковая среда, в которой прошло детство Уолкотта, была англо-французской с преобладанием местного патуа, но благодаря тому, что его мать – учительница – очень любила английскую поэзию, Уолкотт с детства слышал английские стихи.
Образование он получил в вест-индском университете на Ямайке, а в 1953 году перебрался на Тринидад, где писал пьесы, выступал в качестве театрального критика, в 1959 году основал театральную студию. Первая книжка стихов у Уолкотта вышла, когда ему было 18 лет, а успех пришёл в 1964 году с выходом поэтического сборника "Зелёной ночью".
Начиная с 1976 года Уолкотт стал подолгу жить в Америке. Он преподавал в различных университетах, переходя с одной временной преподавательской должности на другую.
В 1992 году Уолкотт получил Нобелевскую премию. Сейчас он один семестр в год преподаёт в бостонском университете, а остальное время живёт на Тринидаде.
Уолкотт очень близко дружил с Иосифом Бродским. Личная дружба, мне представляется, тут сплетена и с некоторой перекличкой в поэтической манере, и с перекличкой судеб.
"И географии примесь
к времени есть судьба."
Принадлежность двум мирам способствует отстранённости взгляда. Взгляд на себя и на мир со стороны естественно сочетается с иронией. И у Бродского, и у Уолкотта возникает "он", "некто". У Уолкотта яркий пример такого вот отстранённого взгляда – "Шесть сюжетов".
Поэтика Уолкотта в значительной степени построена на двойственности присущего ему взгляда: он смотрит с лишенных истории Антильских островов на мир европейской культуры, и в то же время он видит Антильские острова взглядом человека, отягощенного грузом мировой истории и культуры.
У островов нет истории, вечность проявляется там только через бьющую в глаза красоту.
Уолкотт заворожен европейской культурой и историей, и выключенность его родных островов из культурно-исторического контекста воспринимается им, как некая ущербность, из ущербности периодически возникает бравада.
Одна из самых известных его книг попросту называется "Гомер". Это "Илиада", перенесенная на Антильские острова. А в книге "Щедрость" – "На картах Карибскому морю снится Эгейское".
Но ведь и Эгейскому морю тоже снится Карибское. И это вторая сторона уолкоттовского взгляда на мир.
У Уолкотта от рождения есть одно неоценимое преимущество перед поэтами, существующими в рамках одной европейской культуры: с самого начала он находится в положении первооткрывателя. Он дает язык островам, Карибскому морю, он избавляет их от немоты, он имеет возможность давать имена местам и вещам, до него не названным. Через него так им любимые острова становятся частью мировой культуры, обретают язык.
В книге "Щедрость" прекрасно прослеживаются оба основных мотива Уолкотта. В ней и реминисценции из Рембо, замешанные на ностальгии по Европе, по принадлежности к истории, пусть даже к самым страшным ее поворотам, даже зависть к этой истории; и обретающий впервые язык ощутимый зримый пахучий мир островов.
Уолкотт еще и художник-акварелист. На почтовой марке Санта-Лючии я видела его акварель. В стихах Уолкотта отчетливо чувствуется взгляд художника. И искру выбивает именно сочетание острого видения мира с осмыслением этого мира. Практически все его стихи очень живописны, и в то же время в каждом стихотворении присутствует мысль, временами даже слишком лобовая.
С формальной точки зрения в книге "Щедрость" нет ничего необычного. Почти все стихи написаны в одном ритме, они зачастую просто продолжают друг друга, превращая всю вторую часть книги в одну лирическую поэму. Рифмы самые разные – от совершенно точных до крайне приблизительных. Есть стихи, зарифмованные от начала до конца, а есть такие, где по стихотворению рифмы кое-где небрежно разбросаны.
Не представленная в этом издании первая часть – отдельная небольшая поэма.
"Щедрость" – зрелая книга. Отсюда ее очевидная ностальгичность. Ностальгия в самом широком смысле – по собственному детству и по утекающему времени, по прошлому, по себе…
"Помнишь детство? Помнишь дождь, шуршавший вдали?
Вчера написал я письмо и тут же порвал в клочки."
Это, пожалуй, книга человека, подводящего итоги, отсюда потребность в формулировках, потребность в некоторой определенности. Эта определенность могла бы показаться навязчивой, если бы не ранящая, не пронизывающая красота.
"………………ведь всё равно уйдёшь,
восхваляя пушистое качание казуарины
и эту, так часто тебя пробиравшую, дрожь
благодарности, и вечерний свет на лезвиях трав, лёгких и длинных,
и то, как стираются с неба мачты, а затем и огни кораблей,
глядящих на свои отраженья в тёмном стекле."
Кстати, тут естественно вспоминается куда более жесткий Бродский:
"Но пока мне рот не забили глиной,
из него раздаваться будет лишь благодарность."
А вот в "Итальянских эклогах", посвященных Бродскому, в свойственную Уолкотту куда большую, чем у Бродского, нежность и округлость линий вплетаются вместе с мотивами Бродского и свойственная Бродскому резкость. Становится совершенно очевидно, что Уолкотт и Бродский в поэзии переговаривались. Глаголы из учебника, которые мчатся вслед машине – это кто, Бродский или Уолкотт? А тень странника, остающаяся на пристани – чей это образ?
Есть ещё одна очень странная общность у Уолкотта и Бродского – некая непременность моря, хоть и странно видеть что-нибудь общее в балтийских болотах и карибской синеве.
Но, видимо, море, – это ещё и волшебная субстанция, вечный проводник культуры.

....

Начало
Tags: Уолкот, литературное, переводы
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 73 comments