mbla (mbla) wrote,
mbla
mbla

Category:

Гандлевский. "нрзб"

Прочитала книжку Гандлевского «нрзб». Как поэта я его не то, чтобы не люблю, –правильнее будет сказать, не запоминаю. Вроде, читаю, вроде, кажется, что стихи, но совсем ничего не остаётся.

А проза мне понравилась.

Книжка написана в манере, которую я считала совершенно исчезнувшей – в трифоновской. Трифонов, начинавший плохим писателем, к концу жизни выработал вполне определённый стиль, стиль очень подходящий Москве – с запахом снега, с бульварами, троллейбусами, с красотой горестной жизни. С переплетением времён, с прыжками в прошлое. Особенно сильно это трифоновское письмо проявлено во «Времени и месте». Но не только.

И совершенно неожиданно я, читая Гандлевкого, на минуту потеряла нить. Трифонов – это сплетение «довойны», конца 30-х с 70-ми. Ребёнок конца 30-х, подросток военного времени, ему в 70-х около 50. Гандлевский – двадцатилетний мальчишка  начала 70-х, ему под 50 в самом конце 90-х.

И вот я заблудилась между «нрзб» и «Временем и местом».

У Трифонова 70-ые – настоящее, у Гандлевского – прошлое, герой Гандлевского годится герою Трифонова в сыновья, но тут не противоречие отцов и детей, скорее – сродство.

Впрочем, совсем не удивительно.

Я читала "Время и место" в журнальном зале библиотеки брауновского университета в городе Провиденсе, штат Род-Айленд, читала и тосковала по собственной юности, оставшейся в 70-х в Питере. И не было никакой пропасти между юностью в Москве в 50-х и юностью в Питере через 20 лет. Читала и перед глазами были лужи, снег, слякоть, какой-нибудь неожиданный виноград в освещённой зимней витрине. А за окном была Америка, кампус, лужайка, бесснежная сухая зима, бьющая током, когда открываешь дверцу машины.

Сейчас обе эпохи – куда-то канули,  и в той глубине, куда они провалились, их не различить…

Когда начинаешь читать "нрзб", первое желание – всех припечатать, опознать. Ведь это же московское лито, ведь я же всех их, хотя бы понаслышке, но знаю. И тут почти сразу – стоп. Не складывается.
Конечно, когда на лито приезжает эмиссар из Ленинграда и рассказывает о том, что ГБ совсем оборзело, и что он всю ночь жёг рукописи на свечке, то сомнений нет – Кривулин.

Под морозец мандаринный
И подарочный снежок
Я на свечке стеаринной
Всё бы рукописи жег...

Ну, может быть, Додик Лифшиц, пишущий хокку на бумажных журавликах, которые он опускает в обувную коробку с надписью "Птичий базар", это Лев Рубинштейн.

Сопровский, "Московское время" где-то названы, но именно, чтобы указать, что речь не о них.

"нрзб" – книга от первого лица. Герой – специалист по поэту Чиграшову, в конце 90-х он  готовит чиграшовскую книжку к изданию в "Библиотеке поэта".

На секунду судорожно задумываешься – о ком речь,  и практически сразу понимаешь, что тут-то и есть главное, - а ни о ком.

Гандлевский пишет альтернативную литературную историю, ту, в которой другой главный поэт, не Бродский.

Сначала говоришь себе – "ну, ясно, сейчас будет антипод Бродского". И тут же видишь, –нет, вместо антипода – не более, чем некоторое смещение. Чиграшов чуть старше. Чиграшов – москвич. Чиграшов – не полный еврей, а половинка. Вместо истории с попыткой угона самолёта в Средней Азии, история с попыткой уйти на ездовых собаках с Чукотки на Аляску. Вместо ссылки - лагерь. А вместо отъезда в Америку – самоубийство, пуля в лоб.

При этом всё, что говорится о стихах Чиграшова, можно отнести к стихам Бродского. Вплоть до монотонности чтения.
Чиграшовкие цвета – чёрно-жёлтая гамма.
Любовная лирика – её немного, она вся к одной женшине. Подробное описание этой любовной лирике, в частности прозаическое описание стихотворения "Я был только тем, чего ты касалась ладонью, над чем в глухую, воронью ночь склоняла чело." Но в конце стихотворения тоже смещение – появляется ребёнок с юлой.

Все чиграшовские стихи написаны до лагеря. После возвращения из лагеря он не пишет.

У Бродского прослеживается момент смены стиля – ещё до ссылки. Явно под влиянием-вливанием английской поэзии.

У Бродского вместо гибели отъезд, сначала воспринимаемый как гибель, потом обратившийся в новый виток, в победу.

Интересно, зачем Гандлевский написал такую сгущающую безнадёжность книгу?

Эта безнадёжность разлита во всём. В хищных сегодняшних московских улицах, в смертях, в беспомощности. Герой, от лица которого книга написана, носит фамилию Криворотов. И эта малоэлегантная фамилия подтверждается инсультом, от которого он долго оправляется. Любимая женщина умирает от рака в 40 с чем-то.

Старшая сестра Чиграшова находит тетрадь с неразборчивыми записями, она надеется, что в ней намётки романа, на который Чиграшов за пару месяцев до гибели глухо намекал, но там только телефон химчистки, список продуктов из магазина и последняя любовь – к любимой женщине героя …
Tags: литературное, рецензии
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 18 comments