mbla (mbla) wrote,
mbla
mbla

Category:

Борис Слуцкий. Проза

Книжку, вышедшую в 2005, "О других и о себе" привёз мне папа по моей просьбе. В свой последний приезд...

Она валялась сначала на полке, потом на здоровенной деревянной скамье, где всё растут горы непрочитанного, периодически обваливаясь на пол и пугая Катю пыльным грохотом.

Когда tarzanissimo стал вывешивать в жж свою книгу о поэтах, 1986 года выпечки, мы начали, естественно, обсуждать её героев и перечитывать, иногда вдвоём что-то дописывать, что-то редактировать.

Статью о Слуцком пришлось выкинуть - просто потому, что её надо писать заново - стихи Слуцкого, появившиеся в толстой книге, выпущенной в 90-ые, те, что при жизни лежали у него в письменном столе, очень сильно его укрупняют.

Я всегда любила несколько его стихотворений - когда-то ещё в школе прочитав в перепечатках, которые хранились у папы в ободранной папке с тесёмками.

Там была "Комната с отдельным входом", "Бог ездил в семи машинах", "Евреи хлеба не сеют". Я не могу объяснить, почему эта комната с отдельным входом задевала сильней всего - какая-то возникала сопричастность, соучастие, понимание с полуслова, хотя, казалось бы, что в том стихе девятикласснице из "хорошей семьи". Наверно, в стихах Слуцкого была сжатая прозаичность - они ведь чаще всего сюжетны, чего я в принципе очень не люблю, а у него принимаю, - сжатые, как пружина, истории, втиснутые в одну страницу, прозаизмы, оборачивающиеся стихами.



И вот перечитав стихи, я решила заодно наконец прочесть и прозу.

Дневники, вопоминания о людях. Сжатая, объективистская, отстранённая проза поэта.

Начинается с заметок о войне, написанных сразу после победы, в 45-ом.

Естественно, это записки советского человека - а каким ещё мог быть мальчик, родившийся в Харькове в 1919-ом году. Ассимилированный еврей, ассоциирующий себя с русским народом. Интернационалист - на которого свалилась война, где главным пропагандистом оказался Эренбург, написавший статью "Убей немца". Не фашиста, а именно немца. Эренбург, который ввёл слово "фриц".

Пишет - о временах, когда побеждающая армия шла уже по Европе "мы не посмели противопоставить силе ненависти силу любви, а у хладнокровного реализма не бывает силы".

Пишет о русских, от которых себя нисколько не отделяет

"мы народ добрый, но ленивый и удивительно не считающийся с жизнью одного человека"

Истории, которые он рассказывает, мне кажется, выходят за пределы военного времени. Про немца, пойманного разведчиками, - его 3 недели возили за собой и кормили на убой пшённой кашей. А когда настала пора отправлять его в штаб армии, его пристрелили в амбаре, перед тем накормив досыта. "никому не хотелось шагать по снегу 8 километров". "Этот пир перед убийством есть черта глубоко национальная". Эту историю Слуцкий от кого-то услышал. Собственными глазами видел, возвращаясь из госпиталя, на вокзале в тылу, как люди протягивали в вагонные окна умирающим от жажды пленным грязный снег в обмен на часы, ридикюли, кольца. На платформе лежали трупы. "Вдоль окон ходила маленькая девочка с испуганными глазами. Она давала большие куски снега - бесплатно. Я подал пленным несколько кусков и приказал страже немедленно напоить их."

Объективизм - умение видеть обе стороны. Неоднократно ему приходилось защищать людей в оккупированных деревнях, спасать женщин, бегавших от солдат по огородам, писать рапорты об изнасилованиях. При этом он и солдат этих, замученных, у которых сожгли дом, убили родных, - не обвиняет.

"жестокость наша была слишком велика, чтобы её можно было оправдать. Объяснить её можно и должно". И дальше идёт рассказ, - тот, что в стихотворении "Кёльнская яма", история, которую он услышал от бывшего школьного учителя из Сибири - о русских пленных, выкинутых в яму - без еды и воды, а сверху немцы их вербовали.

"Так какие сроки нужны для того, чтоб забыть о Кёльнской яме? Какие горы трупов, чтобы её наполнить? Кто из нас, переживших первую военную зиму, забудет синенький умывальник в детском лагере, где на медных крючочках немцы оставили аккуратные петельки, - здесь они вешали пионеров, первых учеников московских школ". И дальше "Немцы первые ушли по ту сторону добра и зла. Да воздастся им за это сторицей!"

Подробные скучноватые рассказы про Венгрию, Болгарию - написанные человеком, для которого коммунистическая идеология - некая очевидная правда, её осмысленность не обсуждается.

Рассуждения об антисемитизме в армии, с попыткой понять и, наверно, отчасти всё-таки с внутренней попыткой преуменьшить...

И рассказ про свою армейскую работу, - как он с поставленной на передовой между двумя армиями радиоточки уговаривал немцев сдаваться. И как он пускал пластинки с венскими вальсами, и как млели солдаты на обеих сторонах и вылезали из укрытий, как на гаммельнскую флейту. И как однажды под эту музыку русские разведчики переправились через Донец.

"Комбаты уговаривали молодых инструкторов выманить фрицев из-под земли и жестоко били в упор меломанов и мечтателей - последние ошмётки моцартовской, добродушной, выдуманной Германии"

Читать сейчас эти свидетельства 45-го года, по-моему, невероятно интересно - именно потому, что не переработанные, тогдашние...

...

А вторая книжка - "о других и о себе" - разрозненные рассказы. Об Эренбурге, о Заболоцком, о многих других. Эренбург - такой живой и нестареющий, пишущий списки любимых поэтов - игра такая - писать списки любимых поэтов, обмениваться ими. Они часто так играли, и часть любимых поэтов с годами перекочёвывала из списка одного в список другого. Так из списка Слуцкого в эренбурговский попал Заболоцкий, а в список Слуцкого из эренбурговского попал Мандельштам.

Потрясающий рассказ о том, как Слуцкий в 38-ом году, будучи студентом юридического института, ходил описывать имущество у Бабеля (любимого писателя, сборник которого был уже прочитан раз 15) - Бабеля обвиняли в жульничестве - в том, что он заключил какие-то липовые контракты с киностудией и ничего не писал для них. Сомнений не возникает, что так дело и было. А описывать у Бабеля было нечего, он заблаговременно всё увёз.

"Это было в 1938 году, в самом конце сентября. Тридцать седьмому году шёл уже двадцать первый месяц, и ещё по крайней сере семь-восемь месяцев осталось у Бабеля - ходить по московским улицам, заключать договора с киностудией, укрывать от описи своё имущество."

И рассказ о себе после войны. О том, что он был никто и жил нигде. О том, как снимал комнаты, - право на Москву давала фронтовая инвалидность.

1952 год. "Я перестал работать на радио и примерно на полгода лишился всяческих заработков. Дело было в ноябре 1952-го, и врачи-убийцы уже были близки к поимке".

Вот о Сталине.

"Любил ли я тогда Сталина?
А судьбу - любят? Рок, необходимость - любят?
Лучше, удобнее для души - любить. Говорят, осознанная необходимость становится свободой. Полюбленная необходимость тоже становится чем-то приемлемым и даже приятным.
Ценил, уважал, признавал значение, не видел ему альтернативы и, признаться, не искал альтернативы. С годами понимал его поступки всё меньше (а во время войны, как мне казалось, понимал их полностью). Но старался понять, объяснить, оправдать. Точного, единственного слова для определения отношения к Сталину я, как видите, не нашёл.
Всё это относится к концу сороковых годов. С начала пятидесятых годов я стал всё труднее, всё меньше, всё неохотнее сначала оправдывать его поступки, потом объяснять и наконец перестал их понимать".

Пишет о собственных стихах, очень трезво. О том, что любит не свой средний уровень, не хороший средний уровень, а редкие взлёты.

Пишет о стихотворении "Давайте после драки помашем кулаками".

"Было написано осенью 1952-го в глухом углу времени - моего личного и исторического. До первого сообщения о врачах-убийцах оставалось месяц-два, но дело явно шло - не обязательно к этому, а к чему-то решительно изменяющему судьбу. Такое же ощущение - близкой перемены судьбы - было и весной 1941 года, но тогда было веселее. В войне, которая казалась неминуемой тогда, можно было участвовать, можно было действовать самому. На этот раз надвигалось нечто такое, что никакого твоего участия не требовало. Делать же должны были со мной и надо мной.
Повторяю: ничего особенного ещё не произошло ни со мной, ни со временем. Но дело шло к тому, что нечто значительное и очень скверное произойдёт - скоро и неминуемо.
Надежд не было. И не только ближних, что было понятно, но и отдалённых. О светлом будущем не думалось. Предполагалось, что будущего у меня и у людей моего круга не будет никакого. Примерно в это же время я читал стихи Илье Григорьевичу Эренбургу, и он сказал: "Ну, это будет напечатано через двести лет". Именно так и сказал: "через двести лет", а не лет через двести."

"Той же осенью, провожая знакомую, я сказал ей: "Я строю на песке", - и вскоре написал об этом стихотворение."

А ведь, кажется, только Слуцкий сформулировал такое важное, так сильно мной в ранней юности ощущавшееся:

А нам, евреям, повезло.
Не прячась под фальшивым флагом,
на нас без маски лезло зло,
оно не притворялось благом.

Ещё не начинались споры
в торжественно-глухой стране.
А мы - припёртые к стене -
в ней точку обрели опоры.



Да, у евреев не было выбора - нам было проще.

...

Я читала прозу Слуцкого с всё нарастающим напряжением - наверно, читала ещё и как память о папе, хотя папа моложе, он родился в 1926-м, ему достался только хвост войны, и в его жизни не было партии, не было обольстительности коммунизма, кажется, совсем не было. Но это - эффект разницы поколений.

И ещё впервые за долгое время вспоминала эйдельмановского Лунина - книжку, которую очень любила, но бесконечно давно не перечитывала. Как декабристы кололись на допросах - потому что допрашивали свои. И вот это поколение, эти ребята-ровесники революции - их тоже допрашивали свои... Сколько их было,- выломившихся, выдравшихся из юношеских любовей, из такой тогда ими ощущавшейся молодости мира? Вот ещё любимая книга - "До свиданья, мальчики"...
Tags: истории, книжное, литературное, люди, стихи
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 20 comments