mbla (mbla) wrote,
mbla
mbla

Categories:

9. Клочья памяти. Америка. Лето 1979.

8. Клочья памяти. Америка. Первый день. Июнь 1979.

Медленно ползло первое американское лето. Неподвижный пригород, липнущая мокрой простынёй жара. Из ледяного супермаркета – на белесую пустую банную улицу.

Мы сдуру послушались совета знакомых и не купили долларов за 50 какую-нибудь ещё вполне подвижную, не развалившуюся, груду металлолома. До магазина было два шага, и мы таскали оттуда, прижимая к груди, большие бумажные мешки с провизией.

Была б машина, ездили б на океан, бестранспортные – ходили гулять по главной улице в кампусе – Thayer street, а ещё на кладбище – Blackswan cemetery, – оно служило парком – травка, аккуратные в линеечку могилки, американские флажки, и над входом транспарант – welcome.

На Thayer street я впервые увидела потрясшего моё воображение бобтэйла – не было в России таких собак – огромный мохнатый, глаз не видно – лежал на коврике у входа в какой-то магазинчик.

Через пару дней после приезда я спросила у нашего знакомого, благодаря которому мы оказались в Провиденсе, а где же тут город. Он никак не мог взять в толк, о чём я – давно привык к бесконечному пригороду, в котором жил. Потом сообразил – «а, downtown, только кто ж туда гулять ходит?» Пожал плечами и повёл нас.

В Провиденсе downtown и в самом деле внизу. А кампус выше. Так что город мы увидели сначала сверху. За неделю до того мы глядели сверху на Флоренцию... И при взгляде на обычный, ничем не выдающийся из тысяч других, американский downtown во мне зашевелилось острейшее ощущение чужого – кожей – чужого. Узкие траншеи улиц между лишёнными выражения домами. «По вечерам – сказал Марик – там лучше не гулять».

Посещения супермаркета были ещё одним развлечением. Насколько я помню, выдавали нам 40 долларов в неделю – на еду, потому что квартиру нам оплачивали. Очень интересно было рассматривать коробочки и бутылки – «мексиканский обед», гавайский пунш. Пару раз, несмотря на дороговизну, мы что-то такое купили – пунш я помню – сладкий, химический. Хлеб был белый и ватный. И помидоры из холодильника бесвкусные.

По субботам мы покупали эклеры – зачем мы это делали, объяснить трудно, – супермаркетовские пирожные, совершенно пластмассовые. Но покупка эклеров – это было для нас явно знаковое, а не гастрономическое действо. Завершение недели.



Еврейская община довольно быстро предложила Бегемоту читать вновь приехавшим эмигрантам лекции по американской конституции – не то чтоб он что-то про неё знал, но выучил. Тем самым это лето мы всё-таки не просто жили на благотворительные деньги, а немного Бегемот прирабатывал. Его приняли в аспирантуру, и с сентября он должен был получать стипендию. Типичный американский вариант аспирантской стипендии, которую на точных факультетах давали очень легко, по крайней мере, в конце семидесятых. На бумаге – гигантские деньги, из них на бумаге же бОльшая часть вычиталась на оплату обучения, но оставшихся, полученных на руки, вполне хватало на скромную жизнь. Были люди,жившие на стипендию даже с неработающими жёнами и детьми – иностранцы, у которых жёны не имели права на работу.

Стипендия бывала двух видов, – с преподаванием и без оного. Подозреваю, что и сейчас система не изменилась.

Преподавание заключалось во всякой вспомогательной работе – проверка домашних заданий и экзаменов, ведение лабораторок.

Бегемота, кроме Брауна, взяли ещё и в Сиэттл, но было совершенно очевидно, что перебираться на другой конец Америки нам, в общем, не на что, и если можно остаться, лучше не двигаться.

Ну, а я учила английский. Не то чтоб с нуля, но близко к тому.

Когда-то в раннем детстве мы с папой читали книжку Jimmy the Carrot – про рыжего мальчика Джимми.

В английскую школу меня в первый класс не взяли, потому что в нашем микрорайоне такой не было, а в чужой евреев старались не брать – это был удобный предлог – на нет и суда нет.

А когда открылась французская школа (тоже в чужом микрорайоне, но новенькая с иголочки школа, которую надо было заполнить), папа меня туда отдал – прямо в пятый класс – они набирали с первого по пятый. И книжку про Джимми мы с ним сдуру забросили.

Потом я ещё пыталась что-то учить с учительницей несколько месяцев перед отъездом, но как-то равнодушно. В общем, когда мы приехали в Америку, языка у меня не было.

И тут на меня напал ужас – дикий страх, от которого я просыпалась ночью – а-вдруг-я-никогда-не-научусь-говорить-по-английски.

С тех самых пор я знаю, что у таких, как я, страх – двигатель прогресса.

Примерно в это же время Бегемот открыл моё истинное имя – Крыса-Серая-Пасюк.

Дело было так – мы, кажется, шли по улице и ссорились – и вдруг, лопаясь от злости, Бегемот произнёс: «В фас человек, как человек, а в профиль скверная крыса». Я страшно обрадовалась и возгордилась – да-да, скверная крыса!

Он (бегемот) утверждает, что я напомнила ему о крысе, которая когда-то пришла к нему из подвала в квартиру на первом этаже– он думал, что в подвале КГБ магнитофоны устанавливает, а это крысы тайный ход рыли. Он крысу хотел выгнать, но крыса этого не знала, она считала, что Бегемот жаждет крысиной крови, и от ужаса взобралась по алюминиевой лыжной палке – снизу доверху.

Вот и я, если меня как следует напугать, способна на такие подвиги, что и стала бодро доказывать, бросившись в английский.

Сначала я отправилась на бесплатные курсы для эмигрантов в еврейскую общину. Вела там английский очень милая девочка, которая до того работала в Нью-Йорке с трудными детьми. Она горестно говорила, услышав о каком-нибудь эмигрантском ребёнке, занимавшемся, скажем, музыкой – «если б только эти несчастные дети из Бронкса хотя бы знали, что скрипки на свете бывают».

В это время в Провиденс приехало необычайное множество русских – и все по тогда мне совершенно непонятным и прояснившимся позже обстоятельствам – из города Гомеля. В основном, люди малообразованные. И вот они пришли на курсы английского, и у них тут же проявились классические свойства младших школьников.

Учить язык им было мучительно, и домашних заданий они не выполняли, но стеснялись об этом сказать. Они начинали придумывать, почему они в очередной раз пришли, не подготовившись – и доходило до классического – моё задание съела собака.

В общем, сходила я пару раз на эти занятия и поняла, что это чистая потеря времени.

Была ещё одна бесплатная возможность – университетский International house. Общежитие для иностранцев, при котором курсы английского языка. Ходили туда, в основном, аспирантские жёны, но и сами аспиранты попадались.

Я довольно быстро перескочила с относительно начального уровня на довольно продвинутый. Но и эти занятия давали не то, чтоб много. Скорей они были полезны социально. Появились первые разноплемённые знакомые. Однажды устроили potluck dinner. Каждый принёс что-нибудь своё, национальное. Не помню уж, что я изготовила, винегрет, небось, какой-нибудь, но помню, что впервые там попробовала авокадо – с майонезом и крутыми яйцами.

По-настоящему я учила язык дома – в кресле, к которому прилипала жопой на долгие часы. Читала Агату Кристи, выписывала слова на карточки, заучивала их наизусть – по целым дням. Агата полезла из ушей, я её надолго возненавидела и до сих пор считаю, что не обязательно учить язык по детективам, можно и по нормальной хорошей литературе.

Нам ещё сказали, что для изучения языка необходимо приобрести телевизор. Мы так и сделали, – купили, не помню уж у кого, деревянный шкафчик на ножках – с экраном. Несколько раз мы его включали. Какие-то по нему ужасы показывали. Когда показали страшный фильм про пчёл, которые закусывают людей до смерти, Бегемот выломал экран и присобачил внутри полку. Стал полезный шкаф.

Месяца за полтора я привела английский в скрипучее, но рабочее состояние. Попыталась поступить в аспирантуру по славистике, но не получила стипендии.

И тут случилось везение. На курсах в International house я познакомилась с девочкой из Израиля – Наташей. Они с мужем Лёвкой и сыном Мишкой приехали в Америку, потому что Лёвка поступил в аспирантуру в Браун.

В России Лёвка был большим сионистом, боролся за отъезд, и его даже запихивали в каталажку на время пребывания в Москве каких-нибудь американских журналистов. Наташа была девочка из ленинградского театрального и никаким сионизмом не интересовалась. Однако именно она прижилась в Израиле, организовала театр с трудными подростками, отлично выучила иврит. Лёвке же в Израиле было тесно и вообще, несмотря на весь свой сионизм, по нраву он был очень русский, и не только потому, что любил пить водку с друзьями – по способу юмора, по манерам.

Уехали они лет на 6 раньше нас – тогда разница казалась нестерпимо огромной – невозможно было и представить себе время, когда мы пробудем за границей 6 лет. Наташка вон ухитрилась забыть цену батона – впрочем, это и в самом деле странно – я вот до сих пор помню.

Она ещё до нашего приезда как раз получила с типендию в аспирантуре по славистике и и тоже учила английский – как ни странно, он влезал в неё с большим скрипом.

А кроме того, Наташа преподавала иврит в еврейской школе. Надо сказать, что дети эмигрантов первые два года после приезда имели право учиться в частной еврейской школе бесплатно, и родители, наслышанные об ужасах американских государственных школ, туда ринулись. В Провиденсе школа оказалась перед огромной проблемой – как можно одновременно взять целую кучу не говорящих по-английски детей из города Гомеля и поместить их в нормальные американские классы, если при этом в некоторых классах окажется по десятку русских.

И тут нашлась ещё одна израильтянка – звали её Рита, но к России она никакого отношения не имела. Не помню уж, какая должность у неё была в школе, но она предложила организовать специальную группу, в которую должны были войти дети разного возраста (от 5 до 10-11). Эти дети учились бы английскому у нормального учителя ESL (English as a second language), а всему остальному у учителя, который использовал бы американские учебники, но говорил бы с детьми по-русски, постепенно вводя всё больше английского. Вот меня Наташа и предложила Рите в качестве такого учителя. И Рита согласилась.

Нас с Бегемотом пригласили на встречу с главным школьным ребе, оказавшимся очень милым и очень застенчивым огромным мужиком лет 35-ти. А тот пригласил нас на какой-то религиозный праздник в синагогу. Отказаться было неловко, да и страшно казалось – вдруг работы не дадут.

Присутствовать тоже было неловко – особенно Бегемоту, на которого что-то такое нацепили, и ему надо было со всеми читать какой-то текст, и никак не уйти в середине. Потом такое же чувство неловкости я испытала на поминках по Максимову в православной церкви, когда все бухнулись на колени, а я, несмотря ни на какую вежливость, никак не могла этого сделать, – к счастью, нас, стоявших столбами, было двое – я и Марья Синявская.

В августе всё было решено – с первого сентября мы оба были устроены.

На радостях решили съездить в Нью-Йорк в гости к знакомым.

В университете тогда висело множество объявлений – студенты-аспиранты, отправлявшиеся куда-нибудь на машине, искали попутчиков, чтоб разделить цену бензина.

Нью-Йорк нам обоим совершенно не понравился, я и до сих пор его не люблю. Это, кажется, единственный город, где я устаю от хождения, от передвиженья ног – возможно потому, что тяну шею, чтоб увести взгляд вверх, в кусочек неба в щели между небоскрёбами. Показалось нам там весьма грязно и совсем некрасиво.

В последний день ребята, с которыми мы приехали, должны были забрать нас в условленном месте. Мы доехали до Центрального парка. И прошли пешком весь Гарлем. Потом нам говорили, что этого делать не следовало. Мы никакой опасности не почувствовали, хотя на нас и оборачивались – мы были единственными белыми. И пожалуй, в Гарлеме нам понравилось больше всего – развесёлые расслабленные люди сидели у домов, как на завалинках, на полную мощь звучали бумбоксы, как-то было по-южному и по-деревенски. Мы тогда ещё подумали, что Америка по духу – страна северян, а негры по способу жизни – совершенные южане, немудрено, что южанам с северянами уживаться трудно.

Сели в машину, ребята на переднем сиденье как-то особенно громко хохотали, запах сладковатый стоял. Потом они нам сказали, что вообще-то накурились. Но ничего, доехали без происшествий.

Кончилось лето. Началась американская жизнь.
....
Конец первой части.

P.S. Наверно, я продолжу – как-то вошла во вкус, к тому же – единственный способ вспомнить – это записать.
Tags: Америка, пятна памяти, эмиграция
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 81 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →