mbla (mbla) wrote,
mbla
mbla

Categories:

"деревья в моём окне"

Дикие вишни в нашем лесу ввинчиваются в поднебесье. Каждая – белее белого – мимолётная, как жизнь бабочки.

Всегда весной я вспоминаю молодого Джолиона, – как незадолго до смерти  он глядит на вишенное кипенье – и думает – с этим  тоже придётся расстаться. Вот ведь – пока не прочла по-английски – не понимала, что «Сага» – ради такого и написана, книга о красоте, которая мир, может, и не спасёт, но ради неё стоит жить.

А когда-то в маленькой чащобе, совсем ручной, в десяти минутах от дома, в кустах, в зарослях гиацинтов и звездчатки, неизменно относящей меня к измазанным в мазуте брёвнам под соснами, откуда сверху – белые барашки мелкого моря – Финского залива около Сестрорецка, в этой травяной чащобе нашлась кривая вишня, протянувшая несколько веток совсем низко над землёй. Мы шли там с Васькой, с папой и юной Катей – вечером, и солнце насквозь просвечивало зелень, и маленькие зелёные вишенки лезли в руки. Я жадно сказала – не забыть бы вернуться через пару недель, когда вишня поспеет, хорошо б успеть до дроздов – соберём – варенье наварим.

А папа меня устыдил – что ж ты, дрозды ж в магазин не могут пойти...

У Синявских черешневое дерево выросло посреди дорожки – я его не знала юным, но Марья рассказывала, что однажды вышла в сад и видит – прямо на утоптанной садовой тропке маааленький кустик – потянулась вырвать, но пожалела. И выросла черешня, высокая кислая мелкая, и чтоб дотянуться до ягод, нужно лезть на крышу привалившегося к забору сарайчика, и я как-то полезла, и Егор с дроздами каждый год соревнуется.

В Бретани втроём с Васькой и Катей мы однажды долго шли по темноватой дороге под почти сомкнувшимися вишнями. И Катя научилась их собирать с земли, и ела прямо с косточками. Это было совсем недавно (или в прошлом веке?) – в первое лето после смерти папы. Прогулка в 13 километров – Ваське было трудновато, но с остановками (валялись в траве на опушке леса, и Катя – грязная после моря, песка, – зарывала нос в траву) – шёл. Вечером вернулись усталые, но как юные пионеры, довольные, и поехали есть мидий в знакомый ресторанчик.



Последние несколько месяцев Васька жил – силой духа – вставать, одеваться, раздеваться вечером – всё было трудно – не хватало воздуха даже, когда привязан к кислородному шлангу. Но казалось, что на силе духа можно жить вечно...

Январь был тёплый, я говорила – лёгкая зима. Катя выздоровела, и Васька днём выходил с ней на ближний газон, а иногда обходил вокруг дома. Говорил, что очень много останавливается, особенно в начале, а потом лучше, потому что равномерно, и ещё, что это от нервов – когда со мной выходит, ему спокойно, и идти легче. Нам обоим казалось, что когда мы вместе, нам ничего не угрожает, – я не боялась, когда мы вместе, и он не боялся...

Он сидел весь день за компом – самое главное, чтоб всегда было над чем работать – целый день читать – он это ненавидел, да, и к рОманам потерял интерес давно – последнее время Лотмана читал – на компе, или на читалке, книги читать из-за глаз не мог уже несколько лет. Я сто раз на дню напоминала, чтоб он по крайней мере три раза до моего прихода покатался на комнатном велосипеде.

В жж болтал и ругался почём зря – раззудись, рука, – в половине случаев не давая себе труда даже подумать, что хочет сказать противник, и я злилась, говорила, чтоб не лез, не разобравшись, не портил чужих мельниц. Звонил по телефону – в Питер, в Москву, в Америку, в Германию...

Я приходила с работы, ужинали с Бегемотом, выпивали бутылку вина, иногда мирно болтали, иногда ругались, орали – Васька клоунствовал, как водится, – всегда находился кто-нибудь, кого, чтобы решить все проблемы человечества, надо «расстрелять», а может, «повесить к хуям».  Неразрешимых проблем в Васькином мире быть не должно!

Он ненавидел «чиновников» и трогательно верил в образование и в науку. Ненавидел мелочность и расчётливость, совершенно не умел считать деньги. Презирал «дикарей» (необразованный класс так называл) и одновременно менеджеров, начальников, директоров, богатеев, а ещё религиозников всех религий (звал их свечкодуями) и бездельников. Но это всё на словах. С соседскими «дикарями» (а у нас квартира в удешевлённом доме, которую Ваське в незапамятные времена выдали, как эмигранту) он отлично общался, изумлял меня знанием их жизни. В нём не было ни капли снобизма, и он болтал с соседями совершенно искренне.

Один год Васька вёл кружок кукольного театра в нашем клубике. Он же когда-то в России делал кукол и ставил кукольные спектакли. Мне на день рожденья он сделал по моей просьбе ведьму на помеле, Бегемоту – того Старого беса, который вылез из моря к Балде. А нашему другу Каплуновскому, техасскому профессору физики и одновременно Слону, сделал на Рождество отличный хобот, в который Димка как-то на Halloween протрубил, заканчивая лекцию.

С медонскими ребятами лет восьми он ставил «Красную шапочку». Это был кружок для детей с продлёнки, там были соседские дети из вполне дикарских семей, были дети нелегалов. На продлёнке с ними самым разным занимались – например, был кружок литературного арабского. Значительная часть детей была из северной Африки, от родителей они слышали самые разные диалекты, и один из воспитателей стал вести кружок арабского, чтоб были у них представления о литературном языке. Лучший Васькин актёр был чёрный мальчишка, игравший Серого Волка, он отлично рычал. Кукол отчасти Васька делал дома, но и с ребятами в клубике тоже, так что всё у нас было завалено лоскутками, и головы из папье-маше сушились на газетах.

Где-нибудь через год после «Красной шапочки»  мальчишки из его кружка призвали его в арбитры по религиозному вопросу. Васька выгуливал Нюшу, когда к нему подошли несколько человек из спектакля и говорят: «вот мы мусульмане, а он – еврей, – показывая на незнакомого Ваське мальчишку – и мы хотим понять, в чём разница.»

Васька, который страшно гордился тем, что перед тем как «послать религию на хуй», он их все изучил, пустился с ними в беседу о том, что «все религии – лучи одного солнца», в общем, предотвратил религиозные войны во дворе.

Однажды он решил показать нам, как кричит муэдзин, мы с Колькой его насилу отговорили, испугавшись, что соседи то ли сбегутся на молитву, то ли морду бить придут.

А в другой раз он читал какие-то ужасающие графоманские стихи, которые ему кто-то прислал, желая показать нам интонацию Маяковского. Дом устоял, но сосед стучал в стенку.

Впрочем, когда Синявский читал «Левый марш», стены точно тряслись.

Васька любил болтать на улице со старичком муллой в вечной меховой шапке. Приветливый очень старичок, – улыбается, палкой постукивает. Он Ваське рассказывал, как ходит по домам и пытается детям и родителям объяснять, что в школе надо как следует учиться, и вообще воспитывает понемножку. Только вот собак наших ему трогать было нельзя, так что, когда болтали, он стоял немного поодаль. Давно я его не видела...

Несколько лет у нас убирала квартиру соседка с верхнего этажа Фатима. Она очень неглупая, сообразительная, и при этом не умеет читать. В Алжире в школу не ходила, а во Францию приехала уже немолодой. Так что когда она получала по почте что-нибудь из банка, или ещё откуда, она шла к нам, чтоб мы ей прочли.

К сожалению, она подворовывала. Пока она таскала еду из холодильника или мелочь, ещё ничего, но она воровала и деньги. У нас-то денег в доме никогда не было, но у гостей бывало. У папы она утащила сотню, причём он нам ещё сразу не признался. Ну, в общем, ясно было, что надо всё ж от неё избавиться, но как же нам не хотелось, особенно Ваське – «ну как вот выгонишь...» От воровства из холодильника он её один раз попытался отучить. Фатима стащила из морозилки огромное индюшачье филе. И Васька через несколько дней у неё спрашивает: «Фатима, тут вот в морозилке лежал кусок свинины, ты не видела случайно?». Говорит, что она залепетала и побледнела.

Идеальное по Ваське общество – из «Игры в Бисер» – образованный класс наверху, и вообще образование – мерило всего. При этом он ужасно ленился учиться чему-нибудь нужному, но его не захватывающему, – языкам там, или компьютеру – достигал того минимума, на котором можно существовать, и жил себе.

Галка собиралась в зимние каникулы повесить на стенку большой лист, куда вносить каждого, про кого Васька скажет «повесить к хуям», чтоб получился внушительный список, – у народа идея вызвала энтузиазм, у Васьки тоже – но осуществлена она не была.

Каплуновский вечно ему говорил: «Вася, надень красный нос, чтоб видно всем было, что ты клоун».

Я вопила, что отдам его на заработки в ближайший цирк, у нас на большой поляне летом часто цирк какой-нибудь расставляется, и верблюды с козочками пасутся.

Кстати, однажды к нам приезжал цыганский цирк с бегемотёнком шести лет от роду. Пришли смотреть представление все медонские дети с немногими родителями, и мы с Васькой. Бегемота выпустили на арену в самом конце – он бежал за цыганскмим мальчишкой, который помахивал перед гиппопотамским носом длинным багетом, а бегемотику очень хотелось булочки. Потом желающим предложили выйти на арену и прокатиться верхом. Дети по очереди делали попытки удержаться на широченной бегемотской спине и, конечно, соскальзывали. Васька очень рвался оседлать бегемота, утверждал, что он-то сможет. Какая-то у него была идея о том, как именно на бегемотах ездят. Но я его не пустила, он вечно вспоминал, как я ему не дала покататься на бегемоте. А мне неловким казалось у детей отбивать лавры бегемотных наездников, пусть и незадачливых.

А работать Васька мог круглые сутки, если было над чем.

Болтали – почти каждый вечер – вдвоём, втроём, вчетвером, впятером... Раз-два-три в неделю гости, ну, и в гостевой комнате половину времени кто-то живёт.

Вроде как вся жизнь всё время проговаривалась, – обо всём болтали – про литературу, про историю, про язык (Васька агрессивно ненавидел жаргон, естественно, только чужой, – свой-то его, понятно, устраивал, настаивал, что только литературный язык – имеет право на уважаемое существование, ужасно злился, когда ему говорили, что язык живёт по своим законам, и его не спрашивает), про работу. О никогда не виданных людях Васька имел очень твёрдые мнения, ужасно злил меня советами и предложениями – в основном, про то, кого надо к хуям выгнать, обзывал и в самом деле глупого американца Билла, который у нас ведает расписанием, и очень плохо это делает, де Билом, говорил, что это у него такая дворянская приставка. Лично он знал троих людей с моей работы – Лионеля, Франка и Кэти, с Лионелем очень любил беседовать – хвост распускал, рассказывая, отвечая на вопросы – Лионелю и правда, он очень интересен был. Кстати, вполне ухитрялся на своём чудовищном французском общаться, это я за него стеснялась, а ему – хоп хны, и французы его, как ни странно, понимали и ценили.

Сплетничали, естественно, тоже, про политику говорили (главный политинформатор – Бегемот, Ваське, на самом деле, если уж честно, она была более или менее пофиг). Про науку, про прогресс, про социальное – некое шло перманентное общение – временами с ором и хлопаньем дверью.

Иногда они с Бегемотом вдвоём меня пилили – за то, что я говорю двусмысленными фразами, не стараясь, чтоб меня поняли, за то, что ухожу в другую комнату и продолжаю что-то рассказывать, не заботясь, чтоб меня слышали, или за то, что я, не предупреждая, ухожу в ванну, – человек продолжает говорить – а меня и нету рядом. Гастерея называла их пилёжку – двуручной пилой.

А ещё Васька злился, что я, когда что-нибудь жарю, отхожу от сковородки, и всё горит. Гордился, что он-то так никогда не поступает – уж жарит, так жарит, не отходя. В последний месяц таскал в кухню стул и сидел рядом с плитой.

Ругал меня за то, что я делаю десять дел сразу, а значит, халтурно.

Иногда он начинал над кем-нибудь издеваться по моим рассказам, что меня, конечно, бесило. И пару раз я его хватала за руку – вот смеёшься над идиотом-студентом бизнес-школы (а в Васькином понимании бизнес-школы бы да сжечь, потому что менеджеры никому не нужны – бу-бу-бу-бу), который не умеет складывать дробей, – и я ему подсовывала дроби, чтоб сам сложил. Естественно, Васька забыл дроби, но надо отдать должное, как только я подсказала, тут же вспомнил, как приводить к общему знаменателю. Вообще ему школьную математику и некоторые основы информатики вполне просто было объяснять, а вот научиться разумно пользоваться компом он, на мой взгляд, не хотел, – как и с языками – лень делать усилия, если можно без них.

Очень любил повторять, что не нужна ему наша логика, что у него она другая, а наша ему б только мешала. Не любил академической работы, копанья в справочниках – это всё, в переводах необходимое, было на мне... И вообще предпочитал знать что-нибудь обо всём, а не о чём-нибудь всё. Он хотел быть возрожденческим человеком, а не кабинетным учёным, не было у него страсти к каким бы то ни было научным занятиям.

Иногда вечером мы что-нибудь смотрели, – когда-то не могли оторваться от «Подстрочника», только что с наслаждением и жадностью посмотрели всего Лотмана, начали «Planet earth». Я настаивала на том, чтоб подряд всю серию смотреть, а Васька злился, когда показывали ему каких-нибудь там пещерных червяков – «звери – это млекопитающие и птицы», а всяких тварей видеть не хотел. Фильмы смотреть не хотел – как и рОманы читать – говорил, что времени у него на это нет, ему работать надо.

Он отлично помнил, кажется, всё прочитанное. А уж приключенское детское – почти наизусть. Утверждал, что прочитал по-английски «Остров сокровищ», и что это очень просто. Я несколько лет назад тоже решила прочесть и с изумлением обнаружила, что там сложный язык, и ещё куча морских терминов. Сказала Ваське, что не столько он читал, сколько вспоминал книжку в переводе Чуковского.

Иногда я просила его рассказать мне какую-нибудь сказку, которую я напрочь забыла – он ворчал – дескать, сама прочесть можешь – но всё ж рассказывал. Ещё Машка у нас всё помнит и сказки рассказывает, даже не ворча.

И вот среди всего этого трёпа, очень усиленных резких точек зрения, иногда и не точек зрения никаких, а просто раздражения или обид, часто на происходившее 50 лет назад, – вдруг он говорил что-то пронзительно умное, совершенно неожиданное, негромкое.

А иногда, когда Васьки рядом не было, кто-нибудь из ближнего круга со словами – «не при Ваське будь сказано» – соглашался с тем васькиным, с чем спорил, ярился, – только высказывал это в нормальной форме, без преувеличений. На самом деле, по многим вопросам разногласия с Васькой были отнюдь не по содержанию, а по форме.

Васька говорил с презрением о студентах, которые плохо учились наукам – «каждый хочет стать насяльником» – и я бесилась, а ведь сама не люблю студентов, стремящихся в менеджеры. Он не любил политкорректности, а я злилась на слово «дикари» и на идиотские идеи про то, что голоса на выборах надо по образованию считать – академику, скажем 4, а профессору 3 – издевалась я... Но и сама ведь знаю, что одна из основных проблем общественной жизни – взаимоотношения с низшим классом, и вообще его роль...

Васька любил карикатуры, я их терпеть не могу...

Если не было гостей, когда Бегемот после ужина и пиздежа уходил в свою берлогу, мы садились поработать – либо редактировали, либо – у нас это называлось – свободный поиск – искали тему для очередного стиха – я за компом, он в кресле. Я пыталась вспомнить и вытащить в слова мельчайшие детали того, что видела на улице, о чём подумала. Такой поток сознания. С остановками, записью прямо в почте, отсылкой ему. Сейчас вот надо все эти отсылки из почты в отдельный файл вытащить. И к каждой пришпилить «её» стих.

Васькины ассоциации очень часто шли в совершенно неожиданную сторону. Чего-то я болтала – и вдруг пара строчек. А дальше цепляется и уходит совсем далеко.

Это из самого счастливого в жизни – эти поиски – холодно-горячо-холодно-опа!

Часто Васька говорил – «из этого не выйдет», а потом получалось, и иногда – из самого лучшего...

И воскресенья. Один из двух викендных дней был полностью наш, мы его звали рабочим. Ну, вот на рынок я ходила, с Катей в лес ненадолго, осенью ещё и Ваську в лес выводила, последние фотки в лесу – октябрьские. Остальное время – работали, валялись в постели среди дня, болтали. Когда вдвоём – очень много о литературе. Больше всего. Иногда Васька хотел, чтоб я записала где-нибудь, чтоб потом не забыла развить тему. Я ему читала вслух те свои тексты, которые считала сколько-то удачными. Он вообще любил на слух воспринимать. Мы и редактировали так – я вслух читала, сначала целиком, потом по кускам.

Я Ваське часто говорила, что их двое – один Васька, пишущий стихи, – умный тонкий смыслообразующий, а другой – Васька, орущий хоть в жж, хоть за столом – сэр Ланцелот, выехавший на дорогу в железной кастрюле на голове и с криком – «эй, с кем бы подраться». Мы вообще очень любили подаренного Михайловым Мэллори под его михайловской редакцией, там отличный перевод. И вечно вспоминали этого сэра Ланцелота с его выкриком, а ещё ужасного великана, который разорвал герцогиню бургундскую до пупа, и как этот великан катился с горы Сен-Мишель, и какой-то рыцарь (может, тоже Ланцелот, не помню), видевший этот интересный способ спускаться, недоумевал – кто это там катится, вряд ли сам Святой Михаил, не может же он быть таким отвратительным.

Васька был натуральным казановой – в классическом понимании, в котором есть два вида бабников – те, которые дон-жуаны, ищут совершенства, а те, которые казановы, в каждой даме видят прекрасное. Он был чистопородным казановой. Отсюда и название мемуаров – мы постеснялись оставить то, которое, веселясь, придумали сначала: «пятьдесят лет встаю». Кажется, я вспомнила генерала Игнатьева, сказала, – «да-да, 50 лет в строю», имея в виду именно сексуальные подвиги, а Васька тут же – «ну да, пятьдесят лет встаю».

К сожалению, Васька прозу писать не умел, я мемуары сильно редактировала, чтоб хоть как-то причесать в читаемую сторону, а уже позже мы поняли, что надо было просто на диктофон наговаривать, или рассказывать мне, а потом уж я бы писала собственные фразы, а не перелопачивала Васькины. И разбросаны у меня в компе какие-то клочки – прямо с Васькиных рассказов. Мы думали дополнить мемуары... Планов была уйма – хотели сделать в сети несколько тематических сборников – Бретань, Рим, Дордонь, рядом со стихами поместить фотки и, может, какие-то мои прозаические куски.

В Васькином бабничестве было огромное веселье, нежная расположенность к партнёршам и, я бы сказала, отсутствие эгоизма – он всегда хотел доставить радость. И в отношении дам – он был предельно широк. Если вообще любил про себя говорить, что он классист, – в отношении баб он определённо классистом не  был -  и девчонкам с консервной фабрики, куда народ из Союза писателей ездил читать стихи, и тёткам из донских станиц, и университетским профессоршам, и кассирше из супермаркета, и владелице замка, с которой он в Париже познакомился в кафе, – всем он хотел угодить. Неоднократно у нас появлялись женщины, с которыми у Васьки на каком-то витке жизни были какие-то отношения – одноразовые, многоразовые, романные, какие угодно и когда угодно – десять лет назад и пятьдесят лет назад, и мне кажется, – все они к Ваське относились с большой нежностью. Ну, конечно, те, что не относились, те и не появлялись.

Однажды он получил маленькое наследство от шведской профессорши, которая в Сахаровском университете ходила к нему на семинар по переводу. Она была его старше лет на десять, умерла уже довольно давно... Рано умерла... Иногда она ему писала. Васька звонил изредка, это было в доинтернетную эпоху. А потом получили письмо от адвоката – немножко денег, пара икон, несколько безделушек...

Когда-то давно мы смотрели с ним у Марьи Синявской дивный фильм «Кубанские казаки», на который ополчился Никита Сергеич – за лакировку колхозной жизни. И Васька, в тех краях несколько лет проболтавшийся, и Марья, из голодной Москвы конца сороковых съездившая как-то на Кубань летом – поесть, утверждали, что ломящиеся столы, показанные у Пырьева, и вправду ломились – ведь от чего ломились – от помидоров и арбузов!

Там есть прекрасная сцена – на колхозном празднике птичницы-отличницы (весьма корпулентные) поют частушки. И я спросила у Васьки, сколько тонн таких птичниц он перетрахал в донских степях, а Васька в ответ – «на тонну очень мало идёт».

Как-то на Средиземном море на пляже, поймав его заинтересованный взгляд в сторону совершенно ужасающей с моей точки зрения тётки, я сказала: «Слушай, у неё же жуткая злая рожа». И в ответ услышала и страшно развеселилась: «Она не злая, она просто голодная».

Вот пишу я всё это (надеюсь, мало кого особенно шокируя), и рот у меня расплывается до ушей...

Васька ненавидел Фрейда, не утруждаясь отделением того, что сказал Фрейд, от того, что говорят глупые фрейдисты, правда, иногда в скобках признавал, что Фрейд всё-таки бывает прав, и приводил примеры. Но в целом он его не выносил – в частности за сублимацию. То есть Васька понимал так, что по Фрейду сексуальная энергия переходит в творческую, и сексуальная составляющая на этом уменьшается. А по-Васькиному, – чем больше сексуальной энергии, тем больше творческой, и очень любил говорить, что вот и Окуджава был с ним согласен.

До самого-до самого конца – и то было, и другое...

И бешеная воля к жизни, спотыкавшаяся о невозможность дышать...

И ещё Васька говорил: «если нет выхода, его делают через вход»

А я отвечала, что неправда, что одна безвыходность есть – смерть...

И ждали, ждали весны, тепла, и я с заранее страхом думала про следующую зиму, на каком-то уровне досознания понимая, что её может не быть, и дико радовалась, слыша о ком-нибудь, кто в девяносто лекции читает... Собирала в копилку.

И верили, что когда мы вместе, ничего плохого не случится... И кажется – кричать надо было громко, и докричалась бы – старайся, старайся, не уходи...
...
А весна, как всегда когда поздняя, несётся на всех парах, цветенья наступают друг другу на пятки – магнолии, сакуры, – ещё не отцвели форзиции, и уже зацветает сирень, – в лесу мешаются гиацинты с ветреницами.

Бегут в небе через автобусное окно белее белого вишни...

Тяфф – тяфф – тяфф – ну ТЯФФ же!
Tags: Васька, дневник, мы, природное, пятна памяти, эхо
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 75 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →