mbla (mbla) wrote,
mbla
mbla

Categories:

Первые гости из России

Первое парижское жильё

2.
Из наших людей самыми первыми в Париже оказались одновременно мама, Юлька и Генка.

Мама с Юлькой – у нас, а Генка – у собственной тётки.

В 79-ом мы с Бегемотом уехали в самом хвосте «третьей волны», – первыми из нашей компании. За нами должны были последовать остальные, но – сели в отказ. Дырка в заборе, через которую, благодаря сенатору Джексону и президенту Картеру, вываливались, обдирая бока, советские евреи, почти закрылась.

Весной 87-го Горбачёв её опять открыл и расширил. Отказникам начали звонить из ОВИРов с предложением наконец осуществить заветную мечту и убраться с родины – после всех этих лет в отказе, на чемоданах, очень часто без нормальной работы...
Всё это длилось какое-то время, ОВИРы по техническим причинам не могли быстро выпихнуть толпу отказников.

Америка ещё брала русских беженцев, но ясно было, что долго это не продлится...

Юлькино семейство получило разрешение весной 88-го... И перед прыжком добрый муж Артём отпустил Юльку месяца на полтора погулять во Францию.

Мама приехала к нам на три месяца (по приглашению это максимальное разрешённое время). Чтоб ничего не забыть, она пыталась вести дневник – Ахматова как-то сказала, что Венеции нет, и вот вдруг люди, которые жили всю жизнь, зная, что нет ни Парижа, ни Рима – ничего нет, кроме всей земли одной шестой, оказались на Западе в гостях...

Первое мамино впечатление – букет из смешных, похожих на полевые, лиловых орхидей, с которым мы её встретили на Северном вокзале. Потом такой же букет уехал с ней на столике в вагоне «Париж-Москва», доехал до Москвы и был благополучно подарен жене моего дяди.

Билет на поезд стоил уйму денег, мне кажется, четыреста рублей, но может быть, я всё-таки преувеличиваю, не держатся у меня в голове цифры. Так или иначе, он стоил больше обычной зарплаты, и всем, кого я знаю, приходилось на его покупку одалживать. В ходу было выражение «оправдать» поездку, то есть привезти что-нибудь на продажу.

Чуть позже повезли компьютеры, а тогда – кто во что горазд – чаще всего магнитофоны.

Издыхающая, но гордая соввласть уезжающим в гости от щедрот меняла рубли на франки по высосанному из жопы, или из пальца, курсу: 1 рубль= 10 франков. Целых четыреста рублей меняла. И эти рубли тоже людям с обычной зарплатой надо было одалживать.
4000 франков – это было много по тем временам – ну, не меньше, чем нынче 1000 евро.

Так что вполне можно было и купить всякого добра для себя-для дома-для семьи, и на продажу чего-нибудь привезти.

Конечно же, тряпичный магазин Тати (ходили слухи, что его основал кто-то из Татищевых) пользовался огромной популярностью – там можно было купить, как тогда казалось, терпимую одежду за полную ерунду. Так что в вагоне «Париж-Москва» отовсюду выглядывали розовые мешки с синей надписью TATI.

Ну, а кроме того, для подарков, или себе в дом, годились отличные упаковки – вёдрышки с картинками, в которых продавался йогурт – чем не ведро, с ним можно ходить на пляж и лепить там куличики. А ещё полезный керамический горшочек – в нём продавался паштет, и на боку была изображена клубничина.

Юлька влюбилась в сладкие творожные сырочки в маленьких пластиковых коробочках, и – мать троих детей – приговаривала: «да если б мне такие сырки, да разве я б готовила – сунул в лапу сырок, и всё»

Третий участник того лета – Генка – приехал к тётке, очень приличной даме из буржуазного 16-го района, владелице фирмы по дубляжу фильмов. Квартира её была всем мила, довольно велика, но несмотря на 16 район, ей приходилось делить её с тараканами.

Генка, мой ровесник, в 18 лет остался без родителей, и тётка – двоюродная сестра его мамы – оказалась одним из самых близких ему людей.

...

Жили-были два брата – брат-большевик и брат-меньшевик. Евреи. Брата-большевика в 37-ом убил Сталин, а уехавшего из России брата-меньшевика – Гитлер – его схватили на улице в Париже в 42-ом году... Остались две девочки – одна в Москве, другая в Париже... В раннем детстве они провели некоторое время вместе – генкина мама и генкина тётка.

Несколько лет назад в Париже справляли тёткино девяностолетие. Каждый гость должен был рассказать, как он с ней познакомился.

После детства тётка впервые приехала в Москву в 60-ые, и Генка отправился с мамой в аэропорт – её встречать.
Мама и тётка бежали друг к другу через через аэропортовский зал...

...

Летом 88-го был у нас праздник. Я даже завидовала этому первому попаданью на Запад – в гости. Когда не эмиграция, когда не подмигивает из угла страх, не качает косматой головой вопрос – а-что-будет-через-три-месяца. Когда не надо приспосабливаться и искать работу. А просто – карнавальная Европа, летний Париж.

Мы шлялись по улицам, стояли на мостах, глядя в рыжую воду – и всё это лёгкое весёлое разноцветье, и музыка – хоть вытащенный на улицу рояль, хоть золотые трубы, хоть шарманки... И кораблики, которые дети пускают в Люксембургском саду, и фенечки, которые заросшие бродяги-по-миру при свете газовых ламп по вечерам продавали возле Сен-Жермен-де-Пре. Один здоровущий, в пенсне и в смазных сапогах, что-то выдувал из стекла и обратился ко мне на вполне сносном русском.

...

Мама, Юлька и Генка решили, что самый разумный вариант «оправдания поездки» – это купить на троих один большой дорогой предмет – например, вязальную машину.

Я очень люблю улицу Saint-André-des-Arts. Табличку с её названием показывают в фильме Мефисто по Клаусу Манну, там, где герой никак не может решиться в начале 30-х уехать из Германии... Париж там возникает углом улицы и табличкой с адресом...

И вот когда мы уже обзавелись в магазине на Севастопольском бульваре вожделенной вязальной машиной, мы увидели в магазинчике на Saint-André-des-Arts золотого огромного Будду. И зачем только покупали вязальную машину – надо было Будду приобрести – и поставить его в Бологом между Москвой и Ленинградом...

Генка уехал, а с мамой и Юлькой мы месяц катались по Франции.

Истинный тур де Франс – Бретань-край Севенн-Ним - Ницца-Анси-а потом заехали к моей подруге Ленке в Базель.

Ночевали мы в кемпингах. Однажды утром мама вылезла из палатки растерянная, недовольная, – сказала, что всю ночь не спала – вспоминала отчество Брежнева.

Мы очень веселились. «Свобода это когда забываешь отчество у тирана»... Но какой Брежнев тиран? Несчастный больной старик, которого пожалел любимый васькин французский президент Жискар д’Эстен в своих воспоминаниях, опубликованных по-русски в «Огоньке» у Коротича...

А ещё мама приговаривала: «бывают же счастливые страны – всё-то у них есть – и море, и горы». Мы отвечали, что ведь и в России всё есть, не умея сформулировать разницу – во Франции пейзаж непрерывно меняется – за какую-нибудь сотню километров чего только не увидишь... А в России рассказывают историю про человека, пересекающего на поезде Западно-Сибирскую низменность, – утром, просыпаясь, он глядит на корову посреди бесконечной равнины, и вечером, засыпая, на ту же корову на той же равнине, и она всё жуёт, жуёт, жуёт...

В Бретани шёл дождь, мы продирались по тропинке над морем через мокрый терновник.

В Севеннах была уйма малины, и Бегемот скандалил, что вместо прогулки мы, как медведи, засели на день в малиннике.

В Анси мама с Юлькой гуляли по городу, пока мы с Бегемотом объезжали озеро на взятых напрокат велосипедах. А ещё в большом ансишном Ошане мы купили уйму сыра и забыли его в кассе. На следующий день приехали – нам обрадовались, как родным, – кинулись к нам с этим забытым сыром.

На озере около Экс-лё-Бэна на нас напал лебедь. Он плавал вокруг меня недоброжелательными кругами, пока я купалась. Потом мы стали завтракать, он стоял рядом и наблюдал со всё более мрачным видом – мы же ничего ему не дали. Ну, а когда мы кончили есть, он потоптал наши тарелки огромными красными лапами. Бегемот, отважный борец с лебедями, не испугался, а схватил хворостину и отогнал его. Потом он важно говорил, что хворостина должна непременно быть длинней лебединой шеи.
Несколько лет назад Юлька вспомнила, что когда они с мамой сели на лавочку в саду в Анси, – ели мороженое и глазели на прохожих – мама огорчилась, что лавочка низкая – ногами не поболтаешь...

На обратном пути из Базеля нас едва не сцапали французские пограничники, – ещё и Шенгена не было, а уж Швейцария была совсем другая страна – хоть граница была и не на амбарном замке, но всё же с настоящими пограничниками.

Нас остановили и стали проверять документы. В машине с французским номером ехали двое обладателей американских паспортов (я и Бегемот), одна счастливая владелица голландского паспорта, знающая по-голландски несколько слов (базельская жительница Ленка), и двое советских граждан – мама и Юлька – с однократными визами во Францию.

Мы бесконечно копались в рюкзаках и сумках, по очереди подавали паспорта пограничику.

На голландке Ленке он сломался, и у мамы с Юлькой проверять документы уже не стал... А если б проверил, небось, пустил бы во Францию – деться-то куда ему, но в какую-нибудь чёрную книгу записал бы.

Из Парижа Бегемот с Юлькой отправились в Германию. Юльке в обнимку с вязальной машиной надо было сесть на поезд «Кёльн-Москва».

На подъезде к Кёльну они вдруг услышали страшный рёв.

Много лет спустя Бегемот, автор разнообразных произведений, написал задумчивое, – одно из васькиных любимых :

В освещении палатки есть большие неполадки.
В натяжении палатки есть существенные складки.
В окружении палатки двадцать две кирпичных кладки,
Угрожающих паденьем на палатку кирпича.
У палатки лев, рыча

Я всегда считала, что эту записку нашли в лесу, возможно, рядом с жёваными джинсами.

Но тогда у Кёльна ревел отнюдь не лев. Сначала Бегемот не испугался, он решил, что неподалёку аэропорт, и это взлетает реактивный самолёт, но когда даже для близкого аэропорта самолётов стало слишком много – они ревели непрестанно – пришлось остановиться и разобраться в ситуации. При внимательном осмотре выяснилось, что машина утеряла выхлопную трубу.

Бегемот страшно горд тем, что при практически полном незнании немецкого он сумел найти гараж, где присобачили новую трубу, а потом ещё и вокзал отыскать, не перепутав его с мелкой пригородной станцией, дорогу к которой ему указали, когда он осведомился, где bahnhof.

А мама тем временем решила добраться до Васьки. Я даже удивилась её настойчивости – в моей голове Васька был другом юности, и я не понимала тогда, что, с перерывом на васькину кочевую жизнь в степях и на севере, а потом на эмиграцию, они дружили всегда.

my s mamoy 88izm

продолжение следует
Tags: Париж, люди, пятна памяти, эхо
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 53 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →