mbla (mbla) wrote,
mbla
mbla

Categories:

зимнее...

Четвёртая часть без названия

В начале нашей медонской жизни самым трудным было, выезжая из дому на машине, не заблудиться и приехать в конце концов обратно домой, а не к чёрту, который нас на куличики и не приглашал. Удавалось нам это с переменным успехом.

Ну, как ездить в Париж, Бегемот быстро запомнил, а вот как возвращаться домой из Ошана, что в километре от дома, но в середине транспортной развязки, совершенно было непонятно. Однажды мы сделали пару кругов и подумали, что придётся ехать к приятелям, – они в 15 километрах по большой дороге, на которую вот он – указатель. А уж оттуда – как от печки. В последнюю минуту Бегемот всё же сумел вывернуть к дому.

Отправились в театр, не помню уж на что. В дальний, в Бобиньи. На машине. На обратном пути очутились на какой-то крошечной дорожке в декабрьской полной тьме. И лампочка зажглась, что бензин кончается. Спасли нас полицейские – нам встретилось отделение полиции, где рассказали, и как найти колонку, и как от неё ехать домой. Что было особенно удачно, потому что утром я улетала в Нью-Йорк.
Мы тогда много ездили – Бегемот в Россию, я – в Америку и в Россию.

В моей любимой «Саге о Форсайтах» Майкл говорит Флёр, что в любых отношениях один целует, а другой подставляет щёку. А Флёр ему отвечает, что щёку-то она подставляет вполне исправно.

Я целовала в Америке, щёку подставляла в России, а жила в Париже – и было мне вполне эмоционально-комфортно.
Кажется, впервые в жизни я всерьёз училась, потому как в Питере в институте основным делом было питьё кофе в Сайгоне. Там тогда вечно болтался Марик Мазья, искавший слушательниц, чтоб поведать им про никому неизвестного до мариковых изысканий сибирского поэта 19-го века, ну а заодно важным голосом сделать замечание: «хорошим девочкам нечего делать в Сайгоне». Витя Топоров сидел за столиком и терпеливо ждал, кто ему за кофе заплатит. А мы, хорошие и не очень, девочки и мальчики (оставим сексизм!) болтались там вместо занятий.

Теперь выбора не было – нужно было не только учиться, но и выучиться, и работу найти. На курсе те, кому за 30, держались отдельно от малышни. Втроём с Сильви и с Жаном-Мари мы делали ровно то, за что я обязана нынче ругать студентов, – честно разделяли труд. Я брала на себя проекты по логическому программированию, Сильви по алгоритмике, а Жан-Мари по компьютерной архитектуре.

Кстати, со студентами я всё ж честна. Всегда им говорю только, что надо понимать написанное не тобой, но никогда не настаиваю, что писать надо самостоятельно.

Жан-Мари учительствовал в лицее в Реймсе и приезжал в Париж на два дня в середине недели. Сильви – работала статистиком в какой-то конторе.

Когда в первый раз мы вместе с Сильви готовились у меня к экзаменам, то как водится в сессию, всё время отвлекались на то, чтоб пожрать. Решили сделать салат – и Сильви была потрясена тем, что у меня нет салатной сушилки. С тех пор эта дурацкая крутилка и для меня предмет первой необходимости – а как иначе – неужто ж с водой листья есть? Жан-Мари, когда на меня злился за какую-нибудь нерадивость (я, честно сказать, не очень-то пыталась понять, что он там пишет на ассемблере), утверждал, что я совсем как его бывшая жена. Она от него ушла за пару лет до того. Ещё он как-то сказал, что физически ощутил, как просвистывает сквозь нас время, когда у него в классе оказались родившиеся в 68-ом ученики... «Ты представляешь, – говорил он – в шестьдесят восьмом». Жан-Мари старше меня года на четыре, так что в 68-ом ему было целых 18 – когда была весна, и девочки в не закрывающих попу юбках, и коктейль Молотофф, и вся жизнь впереди.

Когда я написала мотор для экспертной системы, или как там он по-русски называется, мы с ним лениво переругивались – чем этот мотор накормить – то ли пусть опознаёт растения по моему любимому определителю Нейштадта, то ли перуанскую керамику, про которую всё знал Жан-Мари – выучил за время службы в Перу – он там учительствовал во французском лицее – типичная для людей с образованием французская армейская служба. Всё-таки я победила – скормили экспертной системе определитель.



Васька появлялся у нас с Бегемотом раз в месяц – заезжал за квартплатой. Говорил, что всё равно ему по разным делам в Медон часто нужно. Обычно мы обменивались парой слов, чуть ли не на пороге. Васька был немолодой, невесёлый, никакой. Мы с ним друг друга совсем не интересовали.

Ничто не предвещало будущего, если не считать написанного ещё в Америке пророческого произведения Бегемота:

«На заборе Лена Кассель
Ножку грязную грызёт,
И заигрывает с Васей,
Оголяючи живот.
Смотрит Вася в ленин пуп,
Точит Вася грозный зуб.
Напрягает Вася ум,
Производит Вася бум»


Какой-такой Вася? Откуда?

К тому времени я прочла ещё одно васькино стихотворение – «Замыкание времени». Он подарил маме книжку чуть ли не накануне её отъезда. И у меня она случайно открылась именно на этом стихе. Он мне понравился и безмерно меня удивил – так не вязался с моим представлением о Ваське, – ну, никак я его не могла вообразить лирическим поэтом.

Кстати, и потом я ему многократно говорила, что у него раздвоение мордности – Васька, пишущий стихи, и клоун, доводящий окружающих до белого каления предложениями по переустройству мира ко всеобщей справедливости, на первый взгляд, плохо стыковались. Пунктов обустройства мира было два: ни одно преступление не должно остаться ненаказанным, – это первый, а второй, собственно, следовал из первого – понятно ведь всякому и каждому, что лучшее наказание – это «повесить к хуям».

Васька всерьёз не мог примириться с отсутствием решений, и очень гордо любил повторять: «когда нет выхода, его делают через вход». Когда в феврале ему стало совсем хреново, несколько было ужасных дней, когда даже говорил он тихим голосом (Васька и тихий голос – несовместимы!!!!) я ему напомнила эту его фразу, а он ответил – «значит, не всегда...» А потом стало легче, – сделали ему кровопускание, потому что из-за эмфиземы, чтоб хоть какой-то кислород разносить, гемоглобин поднялся так, что опасность тромбов... И кислород ему увеличили, и сразу голос стал громче...

В самые страшные дни мы спасались только работой... Наброски к вот этому стиху появились тогда...

* * *
Чёрно-белую гравюру зимы
Начинает раскрашивать свет:
И лиловый тюльпан на кочке –
(Со вчера только снега нет!) –
Уже нахально тянется ввысь,
Разорвать занавеску серого неба
До поверхности синевы.

А как только серая занавеска
Развалится, и растаяв,
Распахнёт неистовую лазурь,
От зимы останется только сорока –
Самая зимняя птица,
Эта гравюра на дереве,
Ярче и контрастней всех прочих гравюр.


Я в субботу бежала в мэрию делать приглашение, в серости и холоде, мимо жалкого снега пятнами на газонах, и вдруг увидела лиловый мелкий некрасивый тюльпан...

И ещё к одному стиху наброски в те дни появились. И «Метаморфозы» мы отредактировали.

Кровопускание было назначено на четверг, и пять дней до него были самые плохие... В понедельник я не пошла на работу из-за очередного снегопада, засыпавшего утром автобусную улицу, во вторник сходила и вечером поняла, что в среду буду сидеть с Васькой, никуда не пойду. Он как-то даже воспрял, поел... Мы работали, болтали, и казалось, всё образуется. И правда, в четверг после кровопускания стало легче... Мы отчасти успокоились...

...

Только потом я поняла, какое было для Васьки тухлое время – 89-ый год.

«Континент» дышал на ладан – в России хватало собственных изданий. Каждый день выскакивала очередная литературная новинка сорокалетней давности. Да и с Максимовым они ухитрились поссориться – Васька что-то кому-то забыл от Максимова передать, когда ездил в Израиль. Ну, забыть для Васьки-то – плёвое дело. А Максимов обиделся.

Парижское бюро «Свободы», где у Васьки с самого приезда шли две передачи в неделю, где и он, и Вета были официальными внештатниками, вот-вот должно было закрыться. Развал соввласти повлёк за собой безработицу. Васька даже попытался пристроиться в каскадёры, – идея, естественно, совершенно безумная, и совершенно в васькином духе. Конечно же, он не подходил по возрасту.

Оставались публикации в «Русской мысли», за которые как-то немножко платили. После первой поездки в Россию в 90-м Васька там напечатал страшно понравившуюся Бегемоту статью. Ну, всякие впечатления – в том числе про раздачу антисемитских листков у метро, тогда ж был расцвет общества «память», и ненавидели ещё евреев, а не кавказцев, – кого-то ж надо ненавидеть. В общем, Васька утверждал, что разговорился он с раздатчиком эти листков, и тот ему сообщил, что жиды делятся на масонов и якобсонов, и якобсоны ещё ничего, а масоны совсем поганые. Тогда ж про жидо-масонов говорили. Надо сказать, что когда я потом приставала к Ваське, чтоб он признал, что это он сочинил, Васька загадочно молчал, просто как партизан.

У Веты, чтоб заработать, тогда возникла идея открыть собственное дело – производить аудиокниги на кассетах. Даже студию в доме оборудовали. А Васька должен был Вету возить по банкам, где она просила кредит на своё предприятие. Причём, васькино присутствие тоже почему-тотребовалось, он не мог просто служить шофёром, вот и приходилось ему наряжаться в ненавистный костюм с галстуком.

Лет восемь назад на свадьбе одного нашего приятеля итальянская мама невесты уговорила Ваську надеть похожий на шейный платок галстук, и он, как-то залихватски-декадентски его повязав, всячески кокетничал.

А тогда – галстук, костюм, поездки по банкам, шофёрская служба – всё это его неимоверно раздражало. Да и дни уходили в никуда... Конечно же, в свободное от этих дурацких обязанностей время Васька ездил к разным подругам, как без этого, но просто так в Париже он бывал мало, потерял связь с людьми.

Зимой из Питера приехал Витя Кривулин с тогдашней женой, а нашей с Бегемотом близкой подругой.

Мы встречали их на вокзале. Они прибыли из Германии рано утром в холодной мокрой тьме. Кривулин, встрёпанный, стал возбуждённо рассказывать, что они купили в Берлине водку «Горбачёв», порывался прямо на перроне достать бутылку и показать.

Мы повезли их в квартиру возле Бастилии, принадлежавшую Тане Горичевой, одной из первых кривулинских жён. Тёмная маленькая на каком-то там этаже по деревянной леснице, вход со двора. На улочке, где почему-то обосновались краснодеревцы, ремонтирующие старую мебель, rue de la Roquette.

Как-то раз мы с ребятами и с Васькой, который тоже к ним заехал, довольно долго сидели в тёмном холодном прокуренном кафе прямо под горичевским домом.

И во всей этой памяти – тьма, зима, капли на деревьях, капли на носу...

Кривулин не понял тогда простейших вещей – он был из первых приехавших в гости литераторов, и на Западе все его знакомые из кожи вон лезли, чтоб он мог денег подзаработать, повыступать. У него брали интервью, он участвовал в передачах на «Свободе», а потом говорил, что не понимает, чего это эмигранты жалуются, что не получается зарабатывать литературой, вон у него сколько всего только за один месяц было.

Тогда же в Париже выступал Окуджава. Мы долго сомневались, идти ли. Окуджава в голове был молодым. А на последних записях надтреснутый голос...

Я рада, что пошли. Такое было сильнейшее погружение – не в туда, а в тогда.

продолжение следует
Tags: Васька, Париж, бумканье, люди, мы, пятна памяти, стихи, эхо
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 52 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →